(21)

      Вскоре после сего, в бытность мою в гостях у соседа моего, Матвея Никитича, случилось мне слышать нечто не только удивительное, но совсем почти невероятное, а именно: о пропадании младенцев во время родов женщин.

      Историю сию рассказывала одна его родственница, госпожа Темирязева, Татьяна Михайловна, которая жива еще и поныне и уверяла за свято, что случилось сие недавно, а именно.

      У одной бабы муж по какой-то причине ушел, заворовался и убит. Жена его, оставшись брюхатою, все плакала, билась и кляла младенца во утробе, говоря, что он якобы на отцову голову зародился.

      Как наступило время родить, то видит она во сне, будто бы родила она сына, и что пришла старуха и у ней его унесла. Проснувшись удивилась она, увидев, что она действительно родила, но ребенка не было, и не могли его никак отыскать, но он сгиб и пропал.

      Не мог я никак истории сей верить, и мне казалась она не только невероятною, но совсем нескладною и невозможною; но все уверяли меня, что таких случаев бывает очень много, а особливо приводили пример с одною знакомою им боярынею, с которою самою сие будто бы действительно случилось.

      А помянутая госпожа Темирязева рассказывала историю еще того чуднее, о которой уверяла, что покойная свекровь ее помнила, а именно.

      У одного неподалеку от Тулы жившего помещика пропало сим образом семь ребенков. Не успеет жена его собраться родить, как все заснут, и сама она заснет также сном наикрепчайшим. И в самое то время она родит, и ребенок пропадет и куда денется, никто не знает.

      Сей помещик, видя такое несчастие, не знал, наконец, что думать, ибо все о сем разное говорили и толковали; но как все почти единогласно утверждали, что происходит это от какого-нибудь волшебства, то положил он искать против того помощи от таких же колдунов.

      В близости той деревни, где жила помянутая госпожа Темирязева, есть мельница; на сей мельнице был тогда мельник, отец тогдашнего мельника, весьма волшебством своим прославившийся. Одним словом, все почитали его наивеличайшим докою.

      К сему-то мельнику предпринял помянутый господин свое прибежище в то время, как жена его восьмого ребенка родить собралась.

      Он приехал к нему сам и убедил его ехать к себе и быть при родах. Однако сей мужик не стал дожидаться родов, все просьбы и старания того дворянина о удержании его при себе не имели успеха. Он сказал, что ему быть не для чего, а довольно, если исполнено будет все, что он прикажет.

      Сии приказания его, данные им самому господину втайне, состояли только в том, чтоб самому ему не отлучаться ни на пядень в то время, когда жена его рожать станет; что увидит он вышедшую в то время из-под кровати черную, большую собаку, у которой бы он, поймав, отрубил обе передние лапы, и тогда будет все благополучно.

      Ужаснулся дворянин, сие услышав, и тем более убеждать стал мужика остаться, представляя, что он может тогда сей собаки испужаться и она его повредить может. Однако мужик уверял, что она вреда не сделает ему никакого, а он бы только ее ловил и то сделал.

      Что мужик говорил, то и сделалось. Как скоро госпожа собралась родить, то все разошлись, и напал на всех сон. Муж наблюдал уже сие время и не отходил от жены ни пяди. Наконец заснула и самая жена его.

      И в самое то время видит он превеликую черную собаку, вышедшую из-под кровати и прямо к нему идущую. Затрепетал он тогда от ужаса и не знал, что делать. Однако, собравшись с духом и призвав Бога в помощь, бросился он на нее, схватил и обрубил обе лапы, а потом выбросил собаку за окно.

      Не успел он сего сделать, как жена его очнулась и тотчас родила благополучно сына. Радость тогда была неописанная сего дворянина. Он тотчас разбудил всех, созвал людей и крестьян и рассказал им все происхождение; показывал им лапы, которые отрубил он у собаки, поил их всех на радости и в том препроводил всю ночь.

      Примечания достойно было при том, что все люди пришли, а не было одной только старухи мамы. Господа спрашивали об ней, куда она девалась, но никто того не знал, и даже самые сыновья ее не ведали; но сие так до утра и оставили.

      Поутру надобно было смотреть за окном собаку; но как все удивились, когда, пришед на то место, никакой собаки не нашли, а только одно окровавленное место; однако был кровавый след, по сему следу пошли ее искать – след шел прямо к пунке сына мамина.

      Но какое было всех бывших при том удивление, когда в помянутой пунке, или клетке, вместо мнимой собаки нашли саму маму с обрубленными руками.

      Таким образом открылось, что все прежние пропажи младенцев происходили при ней. Она сама в том призналась и сыскала всех семерых, которые были у ней высушены и спрятаны в коробке.

      Как все сие весьма особливое было дело, то тотчас донесено было о том в городе; дело было исследовано, и сия старуха казнена в Туле, по обыкновениям тогдашнего времени, наимучительнейшею смертью: она была сперва колесована, а потом ее четвертовали.

      Вот какую странную историю случилось мне тогда слышать. Я поместил ее здесь не для того, чтоб я ей верил, ибо она слишком невероятна и имеет весьма много признаков несправедливости; но для доказательства, какие нелепые басни носились еще у нас в народе, и что были люди, которые им верили и почитали за истину.

      К окончанию августа месяца возвратился, наконец, и друг мой господин Полонский, и как он был около сего времени имянинник, то по обыкновению своему сделал пир и пригласил на оный всех своих друзей и соседей, а в том числе и нас, и мы препроводили сей день у него очень весело.

      Господин Товаров опять всех нас странными своими поступками до слез смеяться заставил. О благодарениях господина Полонского мне я уже и не упоминаю. Они были очень чувствительны, но немногословны, и он твердил только, что надобно благодарить сердцем, а не словами.

      Что касается до происшествий, бывших со мною в течении последующего за сим сентября месяца, то все они в особливой подробности описаны мною в особой книжке, образом современной истории, почему излишним было бы здесь и упоминать об оных; однако для связи с прочими упомяну только о достопамятнейших из оных, и то только вкратце.

      Еще в самый первый день оного прислали было за мною опять из Каверина, чтоб я ехал для межеванья; но я очень благодарен был, что и прежде, вступаясь в чужое спасенье, и сам измучился, и всех людей и лошадей с голоду переморил и замучил.

      – Недосуг! сказал я в сей раз уже напрямки им. Недосуг мне ехать, пускай сами как хотят разбираются, а наставление от меня им уже дано...

      Да и в самом деле ехать мне было крайне недосужно. Я должен был каждый час смотреть за печниками и другими людьми, отделывающими мои новые хоромы.

      Как сею отделкою мы очень поспешали, то заняты были у всех руки и даже сам я находил множество себе дел; но мне более всех и хотелось уже скорее перейтить в оный. Однако как мы ни спешили, но продлилось сие почти до 20-го числа сего месяца.

      Между тем были ко мне я из других мест присылки и приезды по межевым делам. В особливости же достопамятно было письмо, полученное мною из Москвы от кумушки и соседки моей Натальи Ивановны, которую как по фамилии назвать я не ведаю. По природе она была Ладыженская, но теперь Бог знает чем себя делала.

      Сидючи лет сорок в девушках, будучи самовластною госпожею изрядного именьица, живучи с покоем в сельце своем Сенине и перебиравши лет 20 женихов, вышла наконец замуж за некоего г. Трусова и сделалась г-жею майоршею.

      Но супружество сие что-то ей не понравилось, но пожив с год или менее в оном, вздумала она рассупружиться, а что всего смешнее, из боярыни сделаться опять девушкою.

      Она от мужа ушла, жила в Москве своим домом и старалась весь свет уверить, что она не Трусова, а по прежнему Ладыженская и нехотя никак и слышать о Трусове, и подписывалась даже везде и во всем Ладыженскою.

      И от сей-то чудной дево-боярыни и г-жи Трусо-Ладыженской получил я письмо о межеванье; ибо как мы с нею были по землям соседи, то и просила она, чтоб развестись с нею полюбовно и не входить в споры. "Матушка ты моя! ответствовал я ей, с радостью и превеликою готов, а не вели ты только своим здорить".

      На другой день после сего увидел я приехавшего опять ко мне из Новиков. Ну, сказал я, конечно опять за мною; однако в сей раз я обманулся, и не угадал. Был то самый теткин поверенный и ехал уже домой, окончавши наиудачнейшим образом все дело.

      Господ Троицких я в последний раз так нагонял, что не успел я уехать, как решились они отдать все и все, чего я ни требовал, и кончили тем все споры и дело. Я очень рад был, что услуга моя тетке сделалась чрез то совершенною.

      В этот же день имел я и другое еще удовольствие. В саду у меня не были еще груши обиты; они в первый еще год родились сильны, и я веселился отрезая их сам, и любовался великим множеством падающих и производящих на земле собою стук особый.

      Сие увеселение усугубилось еще и тем, что при сем снимании находилось и все семейство мое. Все мы хотели тем веселиться, все упражнялись в подбирании сих приятных и любимых мною плодов сих.

      Самая дочь моя делала нам в том сотоварищество, но какова мала ни была, но подбирала и суетилась тут же. И как веселился я тогда ею! Я смотрел с восхищением на сии ее младенческие старания и благодарил Бога, что имею уже у себя дочь, в которой приметна уже была некоторая частичка разума, подававшая надежду, что она не глупа будет.

      Что касается до моего сына, то и он был тут же с своею кормилицею. Он был любезный ребенок. Мы звали его Чопкою и любя все до крайности, не спускали почти с рук своих.

      Вслед за сим настало 3-е число сентября, день достопамятный в истории моей жизни: в оный за 7 лет до того приехал я из службы для жительства в деревню. И как сей день был мне очень памятен, то препроводил я и в сей год его с особыми и такими чувствиями, которые достойны того, чтоб описать них и здесь так точно, как изображал я их тогда, на бумаге, в письме к приятелю.

      "Сегодня минуло мне ровно семь лет (говорил я), как я живу уже в деревне своей, по удалении себя от света и из службы. Когда это прошло сие время! Боже мой! Как скоро течет человеческая жизнь! Как быстро текущая вода, уходит она вниз и назад не возвращается. Минута за минутою гонится, час за часом идет и день за днем следуют и не останавливаются ни на минуту.

      "Какие бы где происшествия ни происходили, но времени ни до чего дела нет ни для чего оно не остановится, но бежит, или паче летит наискорейшим образом и спешит в неизмеримое море вечности.

      "Вот в какое короткое время и сколько лет прошло!... Целых уже семь лет живу я в своей деревне!... Когда они прошли? истинно я их почти не видал.

      "Но что бы тому причиною было, что они мне так неприметны были?... Несчастия ли какие или горести, или иное что тому подобное?... Ах! нет, сего я не могу сказать. Я все сие время благополучно проводил и проводил так, как только могла желать душа моя.

      "Великий Боже! какими щедротами твоими были преисполнены сии дни мои! Какие многие и незаслуженные милости ты мне оказывал! Поистине, без радостных слез и без чувствия наинежнейшей благодарности всего вспомнить не могу. Довольно ли, что могу сказать, что все желания мои исполнялись и часто еще исполнение оных все мое чаяние превосходило, ибо что бы такое было еще не получено, чего желал я?

      "Всего более желал я получить спокойную жизнь и вырваться из уз большого света. И вот не только я ее получил, но семь уже лет ею наслаждался.

      "Еще желал я, чтоб был здоров, и вот, могу сказать, что сии семь лет я в вожделенном здоровье препроводил. Не благость ли сия божеская, и не его ли было покровительство? Ни однажды я болен не был, выключая небольшие припадки, кои за ничто почесть можно.

      "Еще желал я получить себе в жизни товарища, и вот я получил семейство, какого лучше желать не могу.

      "Желание богатства никогда мною не господствовало и я не мучился сею страстью, а единственно желал только иметь умеренной и такой достаток, чтоб мог без дальней нужды спокойную жизнь вести; я то теперь и с лихвою еще имею. Доходы мои хотя и не гораздо велики, но с меня их довольно, и нужды дальней, да и никакой я не видал, а впредь уповаю на щедроту того же Подателя.

      "Желание наследия, то есть детей, хотя во мне и было, ибо всякой человек натурально к тому склонен; но как обстоятельствы касающиеся до сего пункта мне довольно сведомы, то предавал я сей пункт на волю моего Создателя; однако вот имею ныне двух детей, дарованных его десницею. Дочери моей уже третий год, а сыну скоро год минет, и поверите ли, я более бы и не желал, если б только Всевышний соблаговолил их возрастить, а паче всего сделать хорошими детьми! Но что о сем пункте говорить, он в руце Господни всегда был и будет.

      "Таким образом все мои известные желания совершились. Но кроме сего мало ли что я такого получил, чего не искал и что единственным дарованием божеским сверх заслуг моих почитаю.

      Одно сие, что я повсюду хорошее имя, без всякого старания моего, получил довольно уже для меня. Везде меня хвалят, все любят и дружбы моей ищут. Многие хорошие люди стараются меня видеть и узнать... Чего это для меня стоит!

      "С другой стороны ни думано ни гадано и нечаянным почти образом сделался я не только во всем своем уезде, но во всем государстве известным человеком. Труды нескольких доставили мне славное имя и честь неожидаемую.

      "Одно славное и великое Общество, составленное из людей сколько знатных, столько и ученых, признало меня за достойного их сотоварищем быть, и без всякого моего искания, своим сочленом меня сделало и дипломом удостоило. Поистине обстоятельство сие важно и пункт примечания достойный в моей жизни.

      "Но что мне далее говорить? Одним словом, все дела и начинания мои имели успех и успех неожидаемый. Многажды я сам даже дивился, что из начинаемых мною дел выливалось совсем иное и гораздо лучшее, нежели я думал и себе представлял; не особливое ли сие божеское благословение и не должно ли мне за то благодарить моего Создателя?.."

      Вот что чувствовал и как говорил и мыслил я тогда, и как мыслил и во все течение моей жизни; но я возвращусь к нити моего повествования.

      Через немногие дни после того случилось мне опять слышать нечто странное и удивительное, и такое, о чем для любопытства не за излишнее почел сообщить вам. Слышал я оное от старика попа нашего, почтенного и степенного отца Иллариона.

      Бедняк сей находился тогда в горести и недоумении великом: будучи недавно совсем выжжен, не смел почти строиться вновь, и не смел для того, что товарищ его, наш другой поп, с которым была у него вечная и наследственная вражда и ссора, разглашал будто везде, что не успеет он построиться, как опять сожжен будет.

      Я уговаривал, сколько мог его, чтоб он не смотрел на то, а если он в самом деле того опасается, то советовал ему построиться как возможно ближе к его двору, дабы в случае пожара и собственный его двор подвержен был опасности от сгорения. Но поп мой никак не соглашался на то, особливо не хотел отнюдь строиться на ином и новом месте, а того паче на улице.

      Тогда любопытен я был узнать, что б тому была причина; но как же удивился, услышав от сего, впрочем, толико умного и почтенного старца такое, чего я всего меньше от него ожидал, а именно, что не хочет строиться на новом месте из опасения, чтоб товарищ его чего не наворожил на оном.

      – Помилуй, батюшка! – захохотав, сказал я. – Как это возможно, и как вам не стыдно так суеверничать? Вам бы еще нас отвращать от того надлежало, а вы сами что делаете!

      – Так, – сказал он, – это я сам знаю; но что делать, когда неволя приводит к такой слабости и заставляет верить? Я уже видел над собою пример, довольно мне сие доказывающий.

      Любопытен я был слышать, что б такое с ним случилось, и вот что рассказал он мне по моей о том просьбе.

      – Случилось мне, милостивый государь, – говорил он,– однажды новые ворота становить. Выкопавши под вереи ямы, не успели мы в тот день оные поставить и отложили дело сие до другого дня. Но между тем люди добрые ночью спроворили и сыграли над воротами моими штуку. Не успели мы на другой день вереи поставить, ямы закопать и ворота отделать, как вдруг не хотела в оные иттить ни одна скотина: бегала кругом, ревела, а в ворота вогнать никоим образом ни одну было не можно.

      "Господи помилуй! – говорим мы. – Что за диковинка и что за чудо?" Но сколько мы ни дивились, но скотина не шла, и мы не знали, что делать. Наконец один усердствующий мне бобыль вывел дело наружу и сказал мне, чтоб я, вырывши вереи, опять посмотрел бы, что закопано под ними. Сперва было я тому не поверил, однако, наконец, принужден был сделать по его совету. И что ж, думали вы, милостивый государь, мы нашли под ними?... Зарытую человеческую кость.

      – Это удивительно, – сказал я, речь его прервавши, – но кто ж бы зарыл сию кость?

      – Точно поп Иван, мой товарищ, – сказал он. – Кость вынули, вереи опять поставили и зарыли, и скотина наша пошла, как надобно.

      Удивительна мне и невероятна была сия история; однако он уверял, что она была в самом деле, и присовокуплял к тому, что он для самого того опасается и ныне на новом месте строиться, ибо слышал, что товарищ его послал к какой-то ведьме и что будто не одну уже ночь собаки его мечутся к тому месту, где он строиться был намерен.

      Не знал я, что на все сие сказать тогда уже моему гостю, а почел за лучшее оставить его при его мыслях, а чудился только, что такие бредни и суеверия господствовали у нас еще в народе и что самые попы от них освобождены не были. Но как бы то ни было, но оба сии старика не только прожили весь свой век в вражде непримиримой, но и померли в оной.

      Но чем же и кончилось все? Тем, что оба дома их перевелись совершенно, и неприятель его как ни семьянист был, но не осталось после его ни одного потомка, а все нынешние наши церковнослужители происходят от убитого, нашего добродушного и ни с кем не ссорившегося дьякона.

      Еще случилось со мною около сего времени та неожидаемость, что отсутствующий ближний сосед мой, князь Горчаков, владелец Котовский, препоручал мне деревню сию в смотрение и, предавая в полный произвол мой всех своих крестьян, просил меня убедительнейшим образом, чтоб их сечь, и бить, и наказывать, сколько мне угодно, за их шалости и проступки.

      Но как все крестьяне его были самим им так избалованы, что не было и шва в них, и я предусматривал, что мне с ними всякий день доведется драться и хлопотать, а к сему я такой охотник был, что не хотел бы и с своими иметь никогда хлопот и ссор сему подобных, то учтивым образом отклонил я от себя сии чужие хлопоты и благодарил его только за делаемое мне доверие, оставляя впрочем самому ему хлопотать с сими негодяями.

      Но как письмо мое достигло уже до своих пределов, то окончив оное сим, скажу вам, что я есмь ваш, и прочее. (Октября 26 д., 1805 г.)

      Любезный приятель! Между тем, как все упомянутое мною в последнем моем письме к вам происходило, производилась у меня в новопостроенном моем доме беспрерывно внутренняя работа, ибо как наступала уже осень, то хотелось мне скорее всю внутреннюю и необходимую на первый случай отделку кончить, чтоб успеть перейтить в оный жить до наступления стужи осенней.

      Итак, клали мы в них печи, и везде, где было нужно, умазывали и законопачивали, и трудов и хлопот при всем том имели довольно. Но как бы то ни было, но мы успели к половине сентября все оные кончить и довесть до того, что 19-го числа сего месяца могли уже и перейтить в оный.

      Теперь, не ходя далее, дозвольте мне сказать вам несколько слов о сем моем новом доме.

      Он был хотя несравненно более, и огромнее, и лучше хором моих старинных; однако не из самопышных и больших домов, а сообразный с тогдашними моими обстоятельствами и очень умеренным моим достатком, и принадлежал к числу небольших дворянских домиков, и простых смиренных и не пышных обиталищ деревенских.

      Вся величина его простиралась не более 30-ти аршин в длину, а 18 в ширину, а и вышина его была очень умеренная, ибо тогда не было еще в обыкновении драться слишком в высоту, и делать высокие внутренние комнаты; но взамен недостатка огромности старался я сделать его колико можно спокойнейшим и теплейшим.

      И как строил и располагал его не архитектор, а сам я, и так как умел и сколько доставало моего знания и искусства, то без дальнего наблюдения архитектурных правил, которых строгое наблюдение нередко делает многие дома весьма беспокойными, старался я более о снабдении его всеми нужными потребностями, какие к спокойному обитанию деревенских домов необходимо надобны.

      А всходствие того и расположил я его так, чтоб он сообразен был не столько с пышною городскою и богатых людей жизнью, сколько с деревенскою, простою и удаленною от всех пышностей и излишних затеев и забобонов, заводящих многих из наших братьев, небогатых дворян, иногда в превеликие и совсем напрасные убытки.

      Совсем тем и несмотря на его мализну, были в нем все нужные в дворянских деревенских домах комнаты: были в нем лакейская, зала, гостинная, спальня, уборная, столовая, детская, девичья и для меня спокойный кабинет, а другой особый покоец и для моей тёщи. А сверх того выгадал я местечко для буфета, гардеробца и довольно просторной кладовой, также двух сеней, задних и передних, с нужными местами; и все помянутые комнаты связал между собою так, чтоб можно было в них и запросто спокойно жить, и иметь несколько комнат и для гостей всегда чистых и прибранных, а сверх того была бы и та еще выгода, чтоб по малоимению дров, и для сбережения оных, в зимнее время залу не было б нужды и топить ежедневно, но она могла б оставаться и без топки во всю почти зиму; ибо комнаты расположены были так, что можно было и без ней обходиться.

      Как расположение комнат в сем доме моем многим тогда в особливости нравилось, то для любопытства и опишу я оное немногими словами.

      С крыльца, сделанного на одном краю дома, с лица, первый вход был в небольшие сенцы, снабденныя тремя выходами; одни двери из них были в сад, другие в нужник, а третьи в длинную и узкую прихожую, или лакейскую; чрез сию проход был прямо в довольно просторную залу, снабденную особою печью и шестью окнами, и имеющую в боку у себя небольшой буфетец, а другие двери в гостиную.

      Сия была хотя не весьма пространна, но довольна покойна, и из нее вход был в спальню, украшенную альковом и довольно просторную, так что и она могла служить другою гостиною; а другими дверьми и маленьким скрытым и коротким коридорцем связана она была с столовою, или паче сказать, жилою этою довольно просторною комнатою, в которой мы наиболее жили и имели свое ежедневное пребывание.

      Как все помянутые трикомнаты, то есть, зала, гостиная и спальня были парадные, то и содержаны они были во всегдашней чистоте и убранстве, и я постарался впоследствии времени снабдить их всеми нужными мебелями, и украсить сколько можно было лучше.

      Таковую ж почти парадную комнату составляла и маленькая уборная, примыкающая боком к спальне и снабденная покойною лежанкою и также разными украшениями.

      Самую столовую, или жилую нашу комнату не преминул я также со временем прибрать и украсить особыми, самим мною на холсте писанными обоями, и более для того, что она в зимнее время служила нам вместо залы, и была проходною из лакейской в гостиную.

      Как окны из сей комнаты простирались на двор, то и была сопряжена с нею та выгода, что можно было из нее все происходящее на дворе видеть; а сверх того, как она с одной стороны связана была с моим кабинетом, а с другой с просторною девичьею, из которой проход был в детскую и в нашу спальню, также выход в задние сени, а из сих в кладовую и на другое заднее крыльце; то сцепление сие для житья было в особливости спокойно.

      Что касается до детской, то она расположена была на другом краю дома, и от ней отгорожена помянутая уборная, также маленькая коморка, служившая спальнею моей тёщи.

      Наиприятнейшею же из всех для меня комнатою был помянутый выше сего мой кабинет. Он был довольно просторен светел, имел особую небольшую печку и оттого так тепел, что я всегда был им очень доволен, и никогда на стужу не жаловался; и как окна его простирались также на двор и были подле самого переднего крыльца, то имел и я ту выгоду, что мог всегда видеть все происходящее на дворе, а сверх того и довольно простора для помещения в нем всей моей тогдашней не весьма еще большой и многочисленной библиотеки.

      Таково было расположение моего дома. Что ж касается до места, то избрал я под оный самое лучшее и наивыгоднейшее во всей моей усадьбе.

      Было оно на самом верхнем ребре той крутой, высокой и прекрасной горы, под которою внизу излучиною и прекрасным изгибом протекала река Скнига.

      Сия, образуя течением своим в сем месте огромное полукружие, катила струи свои чрез многие каменистые броды, и производила тем всегда тихий и приятный шумок. а многими и гладкими своими плесами, помотами, также каменистыми осыпями своими, и покрытыми прекрасною зеленью берегами и по косине излучистой горы растущим лесочком, производила для глаз приятнейшее зрелище, которое делалось от того еще прелестнейшим, что внизу и вплоть подле реки за оною находилось собственное селение нашей деревни и крестьянские дворы, разбросанные в разных местах внизу и по холмам в приятном беспорядке, а за собою имели паши хлебные поля, простирающиеся от самой реки, вдоль отлогою и час от часу возвышающеюся отлогостию и косиною.

      Что касается до горы, то была она тогда хотя наибезобразнейшая, но довольно крутая и сажен на 20 или более вертикально возвышенная, и при всем безобразии своем довольно способная к обделке, так что я с малым трудом мог после всю ее обработать и наихудшее и безобразнейшее во всей усадьбе место преобразить совсем и превратить в наилучшее и красивейшее.

      На сей-то натурально прекрасной горе на самом почти средоточии помянутого, рекою образуемого полукружия избрал я место для моего нового дома; и оно было так высоко и в таком прекрасном и выгодном положении, что из окон дома моего видима была великая обширность мест, украшенная полями, лесами, рощами и вдали многими селениями и несколькими церквами, и вид был столь прекрасной, что я и по ныне еще не могу красотами оного довольно налюбоваться.

      Несмотря на все сие, место сие было до того у предков моих совсем в пренебрежении. Они, имея как-то привычку и любя домами своими прятаться и строить их в таких местах, откуда бы им в окна, кроме двора своего, никуда было не видно, избрали и в здешнем селении под дом наихудшее и скучнейшеё место; а сие занято было тогда огородом, овощником и скотскими дворами и челяднями.

      Но я все оное сломал, и опроставши оное, воздвиг тут свои новые хоромишки; и как случилось самое место тут косогористо, то под весь нагорный фас подвел из камня своего довольно высокий фундамент и чрез то придал дому своему из-под горы вид гораздо возвышеннейший, а все оставшее место перед ним на ребре горы обработал террасами и на верхнем довольно просторном расположил регулярный и красивый цветник и засадил его множеством разных цветов и цветущих кустарников.

      Случившуюся же подле самых хором с боку и на самой горе старинную небольшую сажелку обработал сколько можно было лучше, и бывший за оною старинный верхний сад соединил с нижним, бывшим издревле на косине горы, пред домом находящейся, и распространив сей последний, присоединил с ним и всю пустую часть горы сей и со временем обработав все сие место, превратил в сад аглинской и украсив оный со временем множеством вод и других садовых украшений, превратил в наилучшее из всей моей усадьбы.

      Теперь не могу я довольно изобразить того, с каким удовольствием переходил я в сей новый дом, и с каким усердием старался я все в оном учредить и располагать для своего в нем пребывания.

      Несколько дней употреблено было на переноску всех вещей, из старого домишка в сей новый, и на устанавливание всех мебелей, книг и картин для украшения его комнат.

      Наконец, как все было готово, то помянутого 19-го сентября 1769-го года, и как теперь помню, под вечер, перешли мы с обыкновенными при таких случаях обрядами в оный, и в тот же вечер подняли образа из церкви и воздали Господу торжественное благодарение, отслужением всенощного бдения, освящением воды и окроплением оною всех комнат.

      Удовольствие, с каким препроводил я первый сей вечер в новом своем теплом, светлом и спокойном кабинете, было неизобразимо. Я вошел в него как в рай и не мог всем и всем довольно налюбоваться.

      Чувствия же душевные, какие я при сем случае ощущал, не могу я никак изобразить довольно, а скажу только, что вся душа моя пылала тогда наичувствительнейшею благодарностью ко Творцу моему за то, что он помог мне, при всем моем малом достатке и в такое короткое время, соорудить себе такой спокойный и хороший дом, строение которого воображал я себе власно, как некакою неудобьпереходимою и великою горою, и не надеялся великое дело сие совершить и в три года.

      Но Всемогущему угодно было пособить мне перейтить гору сию с трудом очень сносным, и великое дело сие совершить в течение одного лета, и притом. с столь малым коштом, что я не могу и поныне еще тому надивиться, что он весь обошелся тогда так дешево.

      Ибо хотя построен он был из прекрасного толстого соснового леса и покрыт был двойным тесом, имел 23 окна, две кафленые и три кирпичные расписные печи, строен был наемными плотниками, но совсем тем, кроме мебелей, обошелся он тогда мне не более как в 540 рублей, которой суммы ныне мало б было на заплату за одну срубку такового дома, но чему причиной была тогадшняя всему дешевизна, а дороговизна денег.

      Ныне же, если б строить точно такой же дом, то мало бы было и трех тысяч к тому, вот какая перемена произошла во всем с того времени.

      Продолжая теперь мое повествование далее, скажу, что, переночевав наиспокойнейшим образом в сем новом своем доме, положили мы на утрие сделать, на первый случай, маленькое новоселье, ибо большое отлагали мы до приближающихся моих имянин, и пригласить к себе на обед только ближних наших деревенских соседей, да духовенство.

      Но как обрадовались мы, когда возвратясь из церкви, куда мы как для случившегося тогда воскресного дня, так и для благодарения Богу ездили, нашли у себя приехавшего к нам ненарочно друга моего г. Полонского с женою. Он совсем не знал еще о переходе нашем и был очень рад, что мог присутствием своим усовершенствовать к удовольствию нашему сей маленький и первый в новом доме праздник, а потому и провели мы сей день отменно весело.

      Один только из ближних моих соседей, Матвей Нткитич причинил мне некоторое неудовольствие тем, что не хотел никак взять в праздничке сем с нами соучастие.

      Сей человек напустил, около сего времени, на себя некакую блажь, засел себе как бирюк дома, и не хотел никуда и не только в даль, но и ко мне ездить, сколь часто мы его к себе ни приглашали.

      Для меня, как делавшего ему многие услуги и одолжения, а притом чистосердечно его любившего, было сие в особливости прискорбно и тем паче, что я не мог никак добраться до истинной тому причины, и не знал, одичалости ли его и странному характеру то приписывать, или потаенной какой на меня злобе и неудовольствию, скрываемой с сродным ему лукавством.

      Всего удивительнее было то, что жена его езжала к нам всегда и довольно часто, но он напротив того, всегда, когда ни зывали мы с братом его к себе, отклонял езду свою под предлогом разных и явно выдумываемых невозможностей, препятствиев и недосугов, чему мы сперва не могли довольно надивиться, а после довольно насмеяться и в смехе не инако его называли, как дюком.

      Как осень сего года была у нас беспорядочная, и погоды в сентябре и октябре были на большую часть самые скверные, мешающие заниматься всеми надворными работами, то, будучи принужден большую часть времени сидеть в тепле, занимался я в сие время разными литеральными и другими упражнениями.

      Мое первое дело по переходе в новый дом было то, что я, засев в свой новый кабинет, начал сочинять помянутый наказ управителю, доставивший потом мне так много чести, и готовить его для отсылки в Общество Экономическое. А между тем как было заготовлено уже у меня сочинение об удобрении земель, то, переписав набело, отправил я оное в Петербург.

      С другой стороны занимался я чтением присланных мне от г. Полонского и таких книг, каких мне до того читать не случалось. Он вскоре после перехода моего в новый дом уехал на зиму в Москву, и не успел туда приехать, как и прислал ко мне более 40 книг разных и доставил мне чрез то удовольствие превеликое; все они были любопытные и чтения достойные.

      Третье дело, которым я в своем новом доме занимался, состояло в превеликом гвазданье с картофелем, родившимся у нас в сей год в довольном множестве.

      До сего не знали мы, как приготовлять из него самую белую муку, и я несколько дней занимался испытаниями до сего пункта относящимися; и как все опыты мои были очень удачны, то и решился я описать все оные и, сочинив особое сочинение о том, доставить также со временем в Общество.

      Кроме сего, пользуясь светлостью своего кабинета и довольным простором в нем, занимался я в праздное время и живописною работою, также и рисованьем сухими красками, и мне в первый раз случилось нарисовать ими портрет с живого человека и нарочито похожий.

      Максим мой, который ныне бородатым уже стариком, был тогда мальчиком лет десяти и прислуживал нам в хоромах. С него-то вздумалось мне списать портрет сухими красками, и как оный нарочито удался, то сие возродило во мне желание написать с него во всем его тогдашнем росте, масляными красками на доске, обрезную статуйку.

      И дело сие удалось мне тогда сделать так удачно, что как статуйка сия поставлена была у меня в углу в лакейской, то многие из приезжавших ко мне гостей обманывались и, почитая ее живым мальчиком, кликали его и приказывали снимать с себя шубы и прочее, так много походил он на живого человека. Легко можно заключить, что мы в таких случаях не могли ошибкам таковым довольно насмеяться, и налюбоваться статуйкою сею.

      Наконец наступил октябрь месяц и с оным то 7-е число оного, в которое я за 31 год до сего времени родился.

      Я праздновал по обыкновению моему и в сей год сей день, втайне и душевно принося благодарения мои Господу за все его милости и щедроты, оказанные мне как во все прожитые леты, так и в претекший последний год, и прося его о покровительстве себя и в новый год моей жизни.

      А как вскоре после того наступило и 17-е число, т.е. день моих имянин, и сей день назначен был как для торжествования оного, так и настоящего новоселья в моем новом доме; то приглашены были нами к сему дню все наши друзья, знакомцы и соседи, бывшие тогда в домах своих, и хотя многим из отдаленности за случившеюся тогда дурною погодою приехать было невозможно, однако гостей было довольно, и как все они были друзья и приятели и обходились с нами без дальних этикетов, то и провели мы с ними сей день и вечер очень весело и не оставили ни единой из всех деревенских забав, игр и увеселений, которые бы не употребили для своего увеселения.

      А особливо увеселял нас собою сосед и кум мой господин Ладыженский; а был тут же и приехавший в наше соседство для межеванья г. межевщик Лыков, по имени Борис Сергеевич, с которым при сем случае я впервые познакомился и сдружился.

      К умножению же моего удовольствия я в сей день получил из Экономического Общества еще одну часть Трудов оного, которая была 11-ая по порядку.

      Вскоре за сиим имел я удовольствие всех моих родных однофамильцев видеть опять собравшихся воедино.

      Приехал к нам из Петербурга я меньшой мой двоюродный брат, Гаврила Матвеевич, отпущенный в отпуск по март месяц, и как он был человек молодой, нас искренно любил и жил всех прочих ближе, то мы и имели удовольствие видать его очень часто у себя и не редко не только провождающего целые дни, но и почующего.

      Но не могли мы жаловаться с сей стороны и на старшего его брата, Михайлу Матвеевича. Оба они с женою посещали нас очень нередко, а наконец кое-как довели мы и четвертого нашего деревенского соседа г. Дюка до того, что он стал к нам, хотя далеко не так часто как другие, ездить.

      В особливости помогла много к тому случившаяся с ним болезнь, которая едва было не лишила его жизни. Он находился при самой крайности от опасного нарыва в горле, и мы хотя всячески старались ему помогать, но лишались и сами уже всей надежды к спасению его; но по счастию он прорвался, и чрез то спасся он от смерти.

      А как я во время болезни его всем, чем мог, ему помогал и посещал его почти всякой день, то в благодарность за то переменил и он несколько свое против нас поведение и стал к нам чаще ездить. Он в самое сие время был из службы отставлен с чином подпорутчика.

      Частые сии посещения обоих моих братьев, также и сего родственника, а не менее и других ближних наших соседей, как-то гг. Ладыженских и Иевских, а в тогдашнее время и двух в Нарышкинской волости находившихся межевщиков, помянутого Лыкова и товарища его г. Сумарокова, малого молодого и любезного; частые свидания со всеми ими в домах наших и в Сенине, куда все мы также не редко езжали, вольное, непринужденное и дружеское между всеми упражнение и препровождение времени всякий раз в разных увеселительных играх и резвостях позволительных были поводом к тому, что мы всю осень сего года провели отменно весело и приятно, и я не помню, чтоб когда в иное время игрывал я так много в карты, как в сию осень и зиму.

      Однако не подумайте, чтоб игры наши были азартные или убыточныя. О, нет! от всех таковых были все мы весьма далеко удалены, а все наши игры были невинные, забавные, безденежные и подающие повод только к смехам и шуткам.

      Мы игрывали всего чаще в тароки, которую игру ввел я в употребление и сделал особые для того карты и переучил всех играть в оную. Она была очень веселая и всех нас чрезвычайно веселила и так всем полюбилась, что с особливою охотою садились за нее.

      В доме же у Ладыженскаго наилучшая была играв "семь листов" по полушке, до которой игры был он отменный охотник, а в удовольствие его игрывали и мы с ним в оную.

      Кроме сего нередко игрывали мы в реверсити трисет; виста же и бостона тогда было еще неизвестно.

      Когда же наиграемся какой игре досыта, тогда начинали играть в фанты, а иногда в самые жмурки, и в том неприметно проводили длинные осенние и зимние вечера, и я так ко всем играм сим разохотился, что выдумывал даже совсем новые и никем до того еще не употребляемые карточные и другие игры.

      Но за всем сим не отставал я ни мало и от прежних своих и лучших занятий, но всякой раз, когда не было никого у нас и мы были дома, не давал ни одной минуты проходить тщетно, но по привычке своей всегда чем-нибудь занимался и либо читал что-нибудь, либо писал, либо рисовал и гваздался с красками.

      В сем последнем упражнении занимался я всего более в сию осень и множайшие картины, писанные масляными красками, имеющиеся у меня в доме, были произведениями сего периода времени.

      Впрочем достопамятно, что в начале ноября месяца сего года чуть-было я сам не занемог горячкою.

      Произошло сие ни то от простуды при разъездах моих по гостям, ни то от других причин; но как бы то ни было, но сделавшийся великой жар с головною болью и сильным биением пульса предвозвещал настоящую горячку, но по счастию помогло мне и в сей раз принужденное чихание: я прибег к сему давно уже мне известному спасительному средству и употребление оного прервало тотчас болезнь мою.

      Еще достопамятно было то, что мы в конце сего месяца познакомились вновь с одною знаменитою нашею соседкою, г-жею генеральшею Щербининою.

      Мы ездили к ней в Якишно, по ее приглашению, и были приемом и ласкою ее весьма довольны; но я возвратился от нее с печальным духом, ибо услышал от нее, как от псковской помещицы, о зяте моем г-не Неклюдове весьма неприятные вести, а именно, что он лишился будто разума.

      Сие огорчило меня чрезвычайно; я сожалел об нем искренно, а того больше о его малолетном сыне, моем племяннике, сделавшемся чрез то сущим сиротою.

      Последний месяц 1769 года был для меня как-то не весьма благоприятен: еще в самом начале оного перетревожены были мы до чрезвычайности сделавшимся было у нас пожаром.

      В черной горнице, построенной в самой близости подле хором, треснула как-то задняя стена печи, и хотя был тут и широкий запечек, засыпанный землею, но стена от печи загорелась; но по счастию усмотрели то довольно рано и успели бывшее уже пламя залить и не допустить огню взять силу.

      За сим и по отпраздновании обыкновенного нашего никольскаго праздника, препровожденного нами со множеством неожиданных гостей отменно весело и приятно, занемог было я опять, но уже не тем, а грудью.

      Болезнь сия началась сперва небольшою болью в груди, но чрез немногие дни так усилилась, что я опасался, чтоб не сделалась в груди инфламация, или плерезия, которой и начальные признаки уже все были.

      Произошло сие ни то от простуды, ни то от многого около сего времени писания на столе низком и на креслах высоконьких... Поводом ко многому и натужному писанию сему было, во-первых, сделанное мне чрез приятеля моего, г-на Колюбакина, предложение, чтоб отдать в печать давничной мой перевод Зульцеров: "Разсуждение о делах естества".

      Ему он очень полюбился и он, будучи в Москве, говорил там о том со многими и писал ко мне, чтоб я, переписав оный почище и покрупнее, присылал к нему.

      Итак, сею-то перепискою я тогда занимался, и от беспрерывного нагибания грудь свою так натрудил, что принужден был работу и намерение сие оставить; а как между тем сочинение сие, вместе с "Разговорами о красоте натуры", переведено было иными и в Петербурге уже печаталось, то и случилось сие кстати, ибо все труды мои пропали б тщетно.

      Во-вторых, вздумалось мне около сего времени сочинить самому "Историю о святой войне", выбирая из разных имеющихся о том у меня немецких книг, и как я, начав ее, по обыкновенной моей нетерпеливости и над сею работою много трудился, то и сие для груди моей было также накладно.

      Но от того ли, или от чего иного, но болезнь моя продлилась нарочито долго, и с некоторыми перемежками во весь почти декабрь месяц, почему и принужден я был все сие время сидеть почти дома, а давать боярыням только одним разъезжать по гостям и соседям, а сам препровождал уже дома кое в чем время.

      И как писать мне было не можно, то занимался уже более читанием книг разных, однако не оставлял и начатой "Истории о святой войне", и будучи сам не в состоянии писать, диктовал ее одному из двух своих мальчиков, который сколько-нибудь писал получше.

      Но, к сожалению, и сей труд мой был бесполезный. Я хотя со временем и сочинил всю ее, но мне не удалось с нею ничего сделать, и одна часть оной у меня пропала, а другая в богородицкий пожар сгорела, следовательно и пропали все труды мои относительно до нее по пустому.

      Таковую ж неудачу имел я в сделанном мне предложении об отдании в печать и других моих сочинений, как-то "Детской философии", "Универсальной моей истории", "Нравоучительных сочинений" и перевода предики Иерусалимовой.

      Приезжавший к нам о празднике один московский поп, родственник нашим попам, увидев оные у меня, убедил меня просьбою, чтоб я вверил ему их, для показания в Москве его родственникам, могущим поспешествовать их напечатанию; но все они только в Москву прокатались и ничего из того не вышло, да и выттить не могло.

      Не имел я также успеха в желании моем повидаться с племянницами моими Травиными, живущими в Кашине с отцом своим.

      Я посылал по наставшему зимнему пути нарочного даже человека в Катин с письмами и с просьбою к зятю моему, чтоб он отпустил их ко мне, к празднику Рожеству Христову погостить и повидаться, но сей упругой человек не согласился на то, а сказал, что он пришлет их после; итак, не мог я иметь и сего удовольствия.

      Кроме сего озабочивал нас около сего времени очень рекрутский многочисленный набор; ибо как втечение сего лета началась и горела уже в полном пламени первая турецкая война, то требовалось много рекрут и мы принуждены были оных давать и расставаться с наилучшими работниками, а сие много уменьшало удовольствие, которое имели мы, получая известия о победах, и о взятии Хотина и Беядер. Кроме того не радовала нас и чрезвычайная дешевизна хлебов, бывшая в сию зиму.

      Далее озабочивало меня еще одно досадное обстоятельство: тетка жены моей, г-жа Арцыбышева, подбивала всячески тещу мою, чтоб обеим им съездить еще раз сею зимою в Цивильск, к находящемуся еще в живых, но престарелому деду жены моей, Авраму Семеновичу Арцыбышеву. Но мне не хотелось никак отпустить тёщу свою в такой дальний путь и для слабого ее здоровья, и по многим другим обстоятельствам, и я не знал, чем бы разрушить сие пустое предприятие.

      Но по счастию, полученное от старика сего письмо сделало то, чего не мог я сделать. Ибо как он их нимало к себе не звал, а жаловался только на крайний недород в тамошних местах хлеба, то отдумали они сами туда ехать и теща моя расположилась только съездить в Москву для свидания с одною приезжею из тамошних мест госпожею, в чем и я ей уже не воспрепятствовал.

      Наконец настал у нас праздник Рожества Христова, но оный был для меня не очень весел, потому что грудная моя боль от прилежного питья разных лекарственных трав хотя и гораздо пооблегчилась, но около Рожества опять так возобновилась, что я не в состоянии был на праздник даже в церкви съездить, да и все первые дни святок просидел и наиболее один дома; ибо боярыни мои разъезжали кой куда по соседям. Один только меньшой мой двоюродной брат помогал мне провождать время.

      И знаете ли в чем я упражнялся в сии святые вечера, в те дни, когда никого у нас не было?– Истинно в смешном: приди мне охота сочинять особого рода, в стихах, разные загадки, и я сочинил их с целый десяток, и довольно смешных и курьезных, и мне досадно и жаль, что они все у меня по разным случаям распропали.

      Но как я ни был еще слаб, однако услышав о приезде друга моего, г-на Полонского, из Москвы в деревню, восхотелось мне к нему съездить и с ним повидаться.

      Он был нам чрезвычайно рад, надавал мне опять множество разных книг для читания и насказал нам множество новых вестей, как о тогдашних военных происшествиях, так и об усилившихся в государстве нашем около сего времени разбоях.

      Говорили, что в один сей год было более 170 дворянских домов и фамилий разбито и что между оными около 100 человек находилось из наследников, имевших в том соучастие.

      Наконец, 30-го числа декабря проводили мы тёщу свою, поехавшую в Москву на короткое время, и я остался один дома с детьми моими, ибо до Серпухова поехала с ней и жена моя с своею теткою, а я в последний день сего года почувствовал опять боль в груди, а сверх того ввечеру подхватила меня и лихорадка самая; итак, окончил я сей год не очень хорошо.

      Но как письмо мое довольно уже увеличилось, то сим окончу я и оное, сказав вам, что я есмь и прочее.

      (Октября 27, 1805 г.).

      Любезный приятель! В конце предследующего к вам письма упомянул я, что я ввечеру последнего дня 1769 года занемог лихорадкою.

      Теперь, продолжая повествование мое далее и начиная рассказывать вам, что случилось со мною в течении 1770-го года, скажу, что помянутая болезнь моя была хотя неважная и непродолжительная, и более меня настращавшая, нежели стоившая уважения, однако сделала то, что я первый день сего нового года принужден был сделать для себя великою пятницею;. ибо как по всем признакам заключал я, что болезнь моя произведена переменою нищи и происходила от испорченного желудка; то, не запуская в даль и не давая ей усилиться, спешил я употребить обыкновенное и известное мне в таких случаях лекарство, а именно: взять прибежище к наистрожайшей диете и говенью и чрез пост усмирить опять свой желудок, и для того во весь сей день ничего не ел, и день нового года, посреди святок, сделал великим постом; а сверх того старался я опять сколько можно чаще чрез чихание делать волнующейся во мне крови в скором движении ее остановки, а все сие и помогло мне очень много и при сем случае.

      Жар и слабость во мне хотя и продолжалась во весь тот день, однако я рад тому был, что болезнь не увеличивалась и, час от часу уменьшаясь, в течении немногих дней совсем исчезла, так что к Крещенью сделался я опять здоровым совершенно.

      Теперь, не ходя далее, расскажу вам, с какими чувствиями начал я сей новый год и в каких обстоятельствах находился я при наступлении оного. Все сие можете вы яснее усмотреть из записки о том в журнале моем сего года, какие имел я обыкновение делать при начале каждого года; она была следующая:

      "В рассуждении самого себя (писал я тогда) могу сказать, что прежняя благополучная и спокойная жизнь, которою я, уже несколько лет живучи в деревне, наслаждался, по благости Господней, продолжалась без перемены и поныне. Весь минувший год проводил я по его милости благополучно и вожделеннейшим образом; во всех житейских, как необходимых, так и побочных нуждах и потребностях не имел я никакого оскудения и недостатка, ибо что касается

      "Во-первых, до здоровья, то благодарю моего Бога, во весь минувший год и уже несколько лет не был я подвержен никакой важной болезни; малые же припадки, которые кое-когда случались, по справедливости не стоили того, чтоб их назвать болезнями. Всемогущая десница сохранила меня от всех зол, могущих случиться.

      "Другая потребность в жизни нашей состоит в пище и питии. О! в рассуждении сего пункта и подавно невозможно мне ни в чем пожаловаться. Я доволен и предоволен был в том, и не только никогда не вставал голодным из-за стола своего, но жил и роскошнее еще нежели надлежало. Знждитель натуры снабдил меня с немалым избытком вещами к тому потребными; а что всего приятнее, то я тысячу раз имел утешение услаждать свой вкус такими вещами, кои заводимы, воспитываемы и возвращаемы были собственными руками моими.

      "Третьею потребностью, по справедливости, можно почесть наше платье и одежду. В рассуждении сего пункта мне уже конечно молчать надобно, ибо я в том не только нужды не терпел, но паче много имел утешения, одеваяся в такие вещи, кои дома у меня, и что того еще важнее, отчасти стараниями, отчасти собственными трудами любезных моих помощниц деланы были.

      "Четвертою потребностью в жизни можно почесть наше пристанище и жилище. В сем пункте я также не жаловаться, но хвалить и благодарить моего Создателя должен. Его помощию созиздил я себе новый дом и такой, какого не чаял я никогда у себя иметь, хотя покой имел и до того, но теперь имею его еще больше и лучше.

      "Пятою потребностью - достаток ли почесть? Так я и в рассуждении сего пункта сказать могу, что и в том не имел я оскудения. Был я хотя не богат и доходы имел хотя небольшие, и они были хотя меньше прошлогодних, но я доволен был тем и нимало не помышлял о жалобах на то.

      "Шестою вещию, нужною в жизни человеческой, ежели почесть увеселения, то я оных имел столько, сколько, так сказать, желала душа моя. Всякий день приносил мне повыл увеселения и утехи. По благости Господней я никаких важных печалей и огорчении не имел, а маленькие вещицы, тревожущие иногда дух наш, можно ли считать чем-нибудь?

      "Седьмою вещию, если почесть обхождение или обращение с людьми, то и с сей стороны я пи в чем пожаловаться не могу; ибо что касается до посторонних, то, по благости Господней, все знающие меня продолжали меня по прежнему любить и почитать, а сверх того имел я несколько раз наиприятнейшее удовольствие слышать, что повсюду говорили обо мне не дурное, а хорошее, и что многие вновь знакомства со мною искали или желали.

      "Кроме того имел я удовольствие некоторым моим приятелям кое чем услужить и обязать их более к себе дружбою; а не меньше того и тем был доволен, что некоторых неправо и безвинно на меня сердившихся, успокоил и обратил опять к себе в дружбу и теперь таких не имею.

      "В рассуждении ж ближайших к себе особ я совершенно был доволен. Богом дарованная мне мать с одной, а жена с другой стороны оказывали мне все, чего я только мог требовать от родственником толь ближних. Любовь, почтение, услуги, взаимное угождение и нелицемерное дружество были вещи, коим видел я от них ежедневные опыты, и потому и сам неинако как взаимно их любить и почитать был должен. "Наконец последним пунктом если почесть наследие, то хотя сей пункт и всего меньше меня тревожить должен, но я и в рассуждении оного был доволен. Дети, дарованные мне от Всевышнего, были во весь минувший год здоровы и благополучны; как цветочки и молодые произрастания, начинали они час от часу от земли подниматься.

      "Дочь моя, Елизавета, научилась уже ходить, а теперь учится и говорить; а сын, Степан, или как мы его обыкновенно называли Чоп наш, старается также у сестры своей перенимать ходить, и к удовольствию нашему всех нас уже и он знает.

      "Оба они тысячу утех приносят нам, и тысячу раз заставляли себя брать на руки и целовать и смеяться невинным своим делишечкам. Выростут ли сии цветки и будут ли цвести, не знаю? Это в руце Божией! а излишнее бы было, если б хотеть за завесу будущей неизвестности и прежде времени чем-нибудь крушиться..

      "Обо всем том рассуждая, не знаю чего бы мне желать более оставалось, и о чем бы мог изъявить какое неудовольствие; но паче беспристрастно признаюсь, что я мал и недостоин тех милостей, которыми Творец меня удостоить соблаговолил, и будучи не в состоянии его достойно за то возблагодарить, хвалю и превозношу только святое имя его.

      "В рассуждении ж сотоварищей моих в жизни могу также сказать, что и они многие причины имеют быть судьбою своею довольными. Единое только слабое и нездоровое состояние нашей общей с женою матери, яко той особы, которая поведением своим нас поневоле заставляет себя любить и почитать, делает нам многие иногда смутные минуты. О малых же моих ребятишках ничего еще сказать не можно. Они находились в невиннейшем еще периоде своей жизни.

      "Вот в каком состоянии находились обстоятельствы при начале сего года; что же воспоследует в течение его, того не знаю; но меня сие и немного тревожит.

      Я знаю то, что все будет делаться но воле моего Создателя, а он мой Бог, Господь, а что всего утешительное, Отец благий и милостивый!"

      Вот что и как чувствовал я в тогдашнее время; но теперь обращусь к продолжению своего повествования.

      Сколь скучновата была мне первая половина святок, по причине моего недомогания и отлучек моих домашних, столь весела напротив того вторая и остальная часть оных.

      Все сии дни проводили мы с людьми и со множеством разных гостей, приезжавших со всех сторон к нам, ибо на другой день сего года возвратились к нам из Серпухова жена моя со своею теткою и привезли с собою и Наталью Петровну Арцыбышеву, не бывавшую у нас давно уже.

      Приезжал к нам в сии дни и сосед наш котовской, князь Павел Иванович Горчаков и многие другие обоего пола гости; и как много бывало и девиц и других молодых людей, то мы провели достальные святки в разных играх, смехах и забавах отменно весело. А в пятый день возвратилась к нам и теща моя из Москвы, съездивши и сей путь благополучно.

      Несмотря на всю кратковременность ее отлучки были мы ей очень рады. Она ездила в Москву и труд сей предпринимала единственно из любви к престарелому ее родителю, и желая от приезжей из тамошних мест одной знакомой ей госпожи узнать и распросить подробнее о всех обстоятельствах, касающихся до сего старца.

      И мы не могли без огорчения слушать того, что она нам об нем, по возвращении своем, рассказывала; ибо не можно было, чтоб не сожалеть о сем добром и честном старике, претерпевшем тогда, так сказать, пред самым окончанием своей жизни толь многие горести и печали и такую великую во всех обстоятельствах своих перемену.

      Всю молодость и лучшие свои леты препроводил он в вожделеннейшем состоянии, нажил многих достойных детей, получил достаток, был всеми любим и жил спокойно. Один сын был уже майором, другой полковником, а и достальные два были уже офицерами; дочери его пристроены были к месту. Одним словом, все было хорошо.

      Но как скоро состарился, то печали, равно как согласясь, на него напали. Прежде всего умер у него большой сын в лучшем цвете своей жизни. Это был муж Матрены Васильевны; но сей урон был еще несколько сносен, но в короткое время после того лишился он и другого сына, бывшего в молодости своей уже полковником и одаренного отменными достоинствами.

      Многие другие хлопоты присовокупились к тому, и все сие в состоянии было тронуть его чувствительно; но он перенес и то, призвал в дом к себе и последних сыновей, чтоб их поженив, ими при старости веселиться.

      Но не успел женить третьего и с ним год времени пожить, как и сей о корень, а к умножению огорчения его и жена, оставшаяся после оного, сделалась негодною и только стыд и бесчестие его фамилии наносящею.

      Таким образом остался только один и последний сын; сего он также женил, но и тут была удача не велика. Жена была хотя постоянна, но не имела ни к мужу, ни к свекру почтения и с нею не могут сладить. И в сем-то состоянии находился он тогда.

      Частые неурожаи хлеба, падежи скотские и другие несчастия присовокуплялись к тому и тревожили дух стариков еще более. Да и нам всем был он так жалок, что мы в последних письмах своих просили его и звали к себе, чтоб он, оставя все, приехал сюда к нам окончить жизнь свою спокойно и благополучно.

      На другой день после Крещенья было у нас опять и в другой уже раз в сию зиму северное сияние, и в сей раз было оно некакого особого рода.

      Все небо покраснело так, как в случае зарева от большого пожара, и весь снег казался красноватым; но особливость при том была та, что в южной стороне небо было белее и так как бы поднималась заря, чему бы в самом деле надлежало на севере быть.

      Мы со всеми случившимися тогда у меня многими гостьми выходили тогда смотреть сего особливого феномена, которое называли тогда особым небесным знамением и народ простой все твердил, что сие было к войне кровавой, которая у нас тогда с турками и действительно продолжалась.

      Вскоре за сим случилось у нас в доме одно особливое, странное и такое происшествие {Окончание письма (стр. 157-182 рукой), как заключающее в себе какую-то неладную семейную подробность, лет 30-ти тому назад уничтожено одною из госпож Болотовых. М. С.}.......... (Окт. 28 д. 1805 г.).

      Любезный приятель! Продолжая теперь мое повествование, далее скажу вам, что вскоре после описанного в последнем письме романического происшествия имел я весьма неприятную для себя, но необходимую комиссию.

      Меньшой мой двоюродный брат и ближайший мой сосед прибежал ко мне однажды и жаловался, что он не может никак сладить с братом своим в рассуждении отдачи рекрута; что он явную ему оказывает несправедливость и нарушает договор, бывший у него с ним о поставке рекрутов по. годно и чередуясь друг с другом и просил меня, чтоб я, как старший и начальник всей нашей фамилии, вступился за него и погонял бы братца его, за скверную его привычку опоражнивать уже слишком часто и непомерно рюмки и стаканы, чему он наиболее все зло приписывал; ибо когда он в целом уме и памяти, то все почти с ним сделать можно, но когда голова его наполнится чадами бахусовых продуктов, то никто с ним не говори: сделается таким упрямым своенравным вздорливым, что ни в чем с ним сладить невозможно.

      К сожалению, скверная и гнусная сия привычка его всем нам давно была уже известна, и я всегда и досадовал и искренно сожалел этакой слабости сего своего близкого родственника, а особливо слыша неоднократно, что везде, где ни случалось ему бывать в гостях и натянуться до сыта, делывал такие дурачествы и становился так мерзок, что служил всем посмешищем и предметом презрения. И как больно было мне очень слышать все сие о сем моем однофамильце и родственнике, то собирался я уже давно погонять и потазать его за то хорошенько, а особливо видя, что делываемые ему дружеские о том напоминания нимало не действовали.

      Итак, решился я наконец исполнить сей неприятный для меня долг и, пригласив его к себе, учтивым образом и не раздражая, так его нагонял и так растрогал, что как сначала он ни казокался, но наконец совсем опешил и онемел и, усовестившись, не только сделал все в рассуждении брата своего, чего требовала справедливость, но нарочитое долгое время после того был гораздо воздержное прежнего, чему все мы и порадовались искренно.

      Как между тем я от болезни моей оправился совершенно, то с половины января пустились было мы в большой разъезд по многим и разным гостям, в Алексинском и Тульском уезде живущим, и намерены были многие знакомые и дружеские нам домы объездить одним разом, так как мы то нередко делывали.

      Но в сей раз не удалось нам своего намерения исполнить, ибо не успели мы приехать в Калединку, к тетке жены моей, г-же Арцыбышевой, как напали на меня многие с убедительнейшею просьбою о принятии на себя новой комиссии и о вспоможении одной ее ближней соседке в крайней ее нужде.

      Была то госпожа Хотяинцова, и не только ей недальняя родственница, но и нам по жене моей не чужая, и нужда, в которой нужно ей было мое вспоможение, была следующая;

      Она имела у себя одну только дочь, девушку уже в сие время взрослую и очень изрядную; живучи почти с малолетства все по чужим домам и домам хорошим, навыкла она так всему светскому обращению, что мы все ее любили и с удовольствием принимали ее у себя, когда случалось им к нам приезжать или оставаться гостить на несколько времени. У нас у самих нередко она, и особливо в малолетстве, по нескольку месяцев гащивала и мы всегда бывали ею довольны.

      Сей девушке случилось попасться на глаза алексинскому городовому секретарю г. Ферапонтову, мужику уже вдовому, немолодому, дряхлому, очень неуклюжему во всем, но весьма достаточному и богатому.

      Как была она недурна собою, а притом жива, умна и вертлява, то пленись дурачина сени ее пригожеством и, несмотря на всю неравность ни в летах, и во всем вздумал за нее свататься и положил неотменно на ней жениться, если б только она пошла за него и ее отдали.

      Девушка не хотела сначала о том и мыслить, но не так думала ее мать и ближайшие родственники, и как была она очень недостаточна и одинока, то почитали сие выгодною для нее партиею и убедили наконец и самую девушку склониться выттить за сего престарелого адониса. И тогда дали они только что свое слово и назначили, чтоб чрез день после оного, быть в доме у г-жи Хотяинцевой сговору.

      Но как не имела она из мужчин никого у себя ближнего родного, а с женихом хотели быть многие знаменитые люди, то и убедили все меня принять на себя все гостеприимные при сем случае хлопоты и распоряжения, и отправлять при сем сборном сговоре в доме ее должность хозяина.

      По любви их к нам и взаимно нашей к ним я охотно на то и согласился; но сговор сей чуть было не стал мне очень дорого.

      Будучи принужден переезжать несколько раз из дома в дом и для скорости в санках пошевенках и притом в домашних хлопотах выходить нередко с открытою головою на двор, простудил я оную и чуть было не нажил долговременной головной болезни. Это было первое, а во-вторых, подвергся было крайней опасности и чуть было при одном случае не убился до смерти.

      Случилось это в доме г-на Селиверстова, у которого нам надобно было тогда побывать. Я, приехавши к нему и переступя с крыльца в сени, по пологости и скользкости в них, так хорошо осклизнулся, что не мог устоять на ногах, но полетев стремглав, попал самым виском об острую железную скобу в притолке дверной и убился так, что она даже вспухла.

      Но великая была милость Господня, что удар попал не в самое опаснейшее в виске место, но на пол вершка от оного, а притом был негораздо силен. Словом, Всемогущий сохранил меня явно в сем случае от превеликого бедствия и опасности.

      Но все сие однако не помешало мне исправить свою комиссию; мы сговорили, как надобно, нашу Авдотью Андреевну, и угостили всех приезжавших гостей беспостыдно, и я при сем случае имел удовольствие познакомиться и даже сдружиться с бывшим тогда в Алексине воеводою, г. Тиличеевым и многими другими, до того мне незнакомыми людьми.

      Не успели мы сего дела кончить, как нажитая вновь головная болезнь прогнала меня опять восвоясьи. Я поспешал возвратиться в дом для вспомогания себе, чем знали, и спасибо продолжалась она не очень долго, и становление ног в тепловатую воду с брошенною в нее солью освободило меня совершенно от оной.

      Вскоре за сим обрадованы были приездом к нам старшей племянницы моей Травиной, Надежды Стахеевны, из Кашина. Отец ее сдержал наконец свое слово и данное нам обещание, но отпустил из трех ее только одну, но за то с дозволением остаться у нас гостить надолго, чем мы в особливости были довольны.