(20)

      Письмецо сие было самое коротенькое, но книги прислано было ко мне целых 13 экземпляров, власно как бы в награду за труды мои и чтоб мог я оные раздарить моим знакомым. Награда сия была хотя слишком мала, но я по нужде был и оною доволен, и самым тем побуждался и далее заниматься подобными тому ж экономическими сочинениями.

      Впрочем имели мы удовольствие в течении сего месяца видеть ближайшего моего соседа и двоюродного брата, Гаврилу Матвеевича, приехавшего из Петербурга в дом свой, а напротив того другого соседа, Матвея Никитича, проводили в Петербург на службу.

      Наконец, как в исходе сего месяца случилось быть в сей год маслянице; то, по молодости своей и по охоте с малолетства к катанью, вздумалось мне порезвиться и сделать для катанья порядочную гору. Она сделана была деревенская, без всяких коштов.

      Я велел на нижнем своем пруде расчистить лед и избрав отлогий, но довольно высокий и крутой берег, в самом том месте, где ныне у меня известковые ямы, улили весь оный и так, что гора была наипрекраснейшая. И мы закатались на ней впрах не только сами мущины, но сотоварищество нам в том делали и самые боярыни как наши, так и приезжавшие к нам в гости.

      Самые старушки, как, например, теща и тетка моя Матрена Васильевна, дозволили мне несколько раз скатить себя с горы на салазках. Словом, я не помню, чтобы когда-нибудь во всю жизнь мою я так весело масляницу, а особливо последний день оной препроводил, как в сей раз. И как гостей у нас случилось много, то катались мы в сей день до самого позднего вечера и даже при огнях, которыми гору свою мы осветили, и кончили оный прямо хорошо и весело.

      С начала марта сделалась было у нас половодь: сошел весь снег и вскрылась было совсем весна. Явление сие было необыкновенное, однако продолжалось сие недолго и мы должны были опять покидать колесы и приниматься за прежние сани, и настоящая половодь не прежде была как под Благовещение.

      В сей месяц начали плотники рубить мои хоромы, а я с людьми заготовлять каменья под фундамент под стены, которые основаны были на толстых дубовых столбах.

      Копали мы оные прямо против хором в вершине и вытаскивали оные к хоромам, при помощи ворота, по намощенному вкось чрез вершину из досок мосту, по которому втаскивалась особого рода плоская телега или почти род саней, нагруженных множеством камней.

      Машину сию выдумали мы сами с столяром и она помогла нам очень много. И как каменьев нашли мы превеликое множество, лежащих в горе стеною, власно как складенною из тесаных камней, то с малым трудом наломали и натаскали их множество.

      Были также подряжены и гвоздье, и какая дьявольская разница между ценами тогдашними и нынешними: тогда двутесные не дороже были двух рублей, а однотесные 80 копеек.

      Еще достопамятно, что в течение сего месяца продал я в коширской деревне своей Бурцовой, приданой покойной моей бабки, наконец и самую землю брату Гавриле Матвеевичу. Итак, сия деревня совсем вышла из моего владения, ибо крестьяне переведены были уже давно в шадскую деревню.

      Имели мы также удовольствие видеть опять и соседа нашего Матвея Никитича, возвратившагося совсем нечаянно из Петербурга, чрез что собрались мы опять все вместе, и вся фамилия наша находилась тогда в Дворянинове.

      Что касается до упражнений моих, то во все последние зимние месяцы занимался я наиболее разрисовыванием красками печатных картинок, вырезанных из книг, и разрисовал их множество. Все они и поныне украшают мои стены, а иные в эстампной и портретной книге.

      Однако не гуляло и перо мое; работал я много и оным; но кроме пьесы о тележке навозной, назначенной для Экономическаго Общества, не сочинено мною ничего особливого, но начинал я многое, а сделал мало. Впрочем занимался я также и переводами, и трагедия "Вольнодум" переведена в сие время.

      Наконец в конце сего месяца огорчены мы были все, а особливо теща моя, печальным известием, что смерть похитила и третьего ее брата, Александра, в цветущих еще летах, на Низу. И как старик отец ее, а жены моей дед, остался с одним только своим меньшим сыном, Сергеем, то приглашал он тещу мою, чтобы она к нему в Цивильск приехала жить, но чего однако нам да и самой ей не очень хотелось.

      Начало весны провели мы весело и благополучно и видались почти всякой день с своими соседями, а особливо в святую неделю, бывшую в сей год в исходе апреля, которая была для нас тем веселее, что у Матвея Никитича родила жена в оную первого ему сына и были у него сборные крестины, и по случаю сему и множество гостей, которые все перебывали и у нас. Вместе с другими крестил и я его сына с девушкою Пестовою, Марьею Михайловною.

      Впрочем, не успела весна вскрыться, как принялся я опять за милые и любезные сады свои и всякий день занимался в них множеством работ и дел вешних. Мы садили и пересаживали разные деревья, прививали прививки, сеяли разные цветочные и огородные семена, чистили и прибирали все, а особливо цветники, до которых я в особливости был охотник.

      В самую сию весну завел я наиболее все разные роды вишен, которые и поныне сады мои наполняют некоторые из них получил я от Товарова из Прончищева, а другие и самые те алые мелколистные и плодородные, из которых ныне в садах моих ростут целые лесочки, от Незнанского попа Егора.

      Также в самую сию весну насажена из лип та короткая прекрасная крытая дорога в ближнем моем саду, подле ворот на улицу, которая и поныне увеселяет меня своею густотою и великостью. В течение прошедших с того времени 34-х лет разрослась и выросла она превеликою. В сие время имел я уже и планы садам моим, но далеко не такие совершенные, как ныне.

      Кроме сего имели мы в сие время с соседями своими небольшую сделку в рассуждении Удерева и лугов под Шестунихою, и многими клочками, по согласию друг с другом, разменялись.

      В начале мая убавилось опять наше деревенское близкое соседство одним человеком. Брат Гаврила Матвеевич поехал опять в Петербург на службу, ибо как он ни старался, но ему не отсрочили. Мы же, оставшиеся, провели общими наш деревенский праздник отменно весело. Гостей у всех нас было множество, мы только и знали, что переходили с ними друг к другу.

      В особливости же было у меня всем весело, но причине круглых качелей, бывших у меня. Да и кроме сего во весь сей месяц как-то в особливости и так много у меня погостилось, что мы редкий день проводили без гостей, или сами у кого чтоб не были.

      Между тем хоромы мои продолжали строиться и с таким успехом, что в сей месяц успели их уже и покрыть, а мы между тем подвели под них и фундамент каменный.

      Прочими упражнения мои в праздные часы состояли в срисовывании с натуры цветов разных, расцветающих у меня в садах и цветниках, которые картинки и поныне у меня целы и украшают отчасти стены в моих хоромах.

      Наидостойнейшим же произшествием сего времени было солнечное и очень видное затмение, случившееся 24-го мая. Я примечал оное с величайшим вниманием и имел случай приметить тогда в солнце шесть маленьких черных пятнушков, в разном положении между собою и подвинувшихся к вечеру совсем в другое место, что некоторым доказательством было тому, что солнце вертится вокруг своей оси.

      В продолжение июня месяца занимался я наиболее строением: как старинный конский и скотский двор находился подле самых новых и уже плотниками отделанных хором и надлежало его перенесть куда-нибудь в иное место, то рассудилось мне перенесть его в рощу за вершину и на самое то место, где находятся теперь людские огороды.

      Итак, надобно было вырубить ту часть рощи, и строение оное туда перевозить и ставить; пред хоромами ровнять и планировать место, для назначаемого тут большого цветника, которая работа произведена одним садовником с ребятишками.

      Изобретенная мною садовая о двух колесах тележка, употребляемая и по ныне с особливою выгодою и пользою, в том им много поспешествовала. А как и хоромы осталось только внутри отделывать, то начинал я уже и о украшении внутренности оных помышлять и целых семь дней употребил сам на намалевание одной большой картины на подобие тканого ковра, с историческими изображениями, каковыми хотелось мне обить и убрать все стены моего зала, которая и поныне еще цела и украшает собою стену в зале и служит памятником тогдашних моих трудов и малеванья.

      Между сими упражнениями не оставляли мы по прежнему видаться с своими соседями и знакомцами, и как у себя их угощать, так и самим к ним ездить.

      Бывший в начале месяца сего Троицын день провели мы очень весело, будучи в гостях у г. Гурьева, в Тарусском уезде. Собрание гостей было многочисленное. Добрые сии люди были всеми любимы, и никому, по особому гостеприимству, их не было у них скучно. Не могу и поныне позабыть, как были мы в сей день там веселы, как танцовали, бегали, резвились, гуляли по садам, по рощам и забавлялись разными деревенскими играми, и как смеялись и хохотали при одном приключении, случившемся с бывшими там в гостях с молодыми барышнями.

      Случилось это на другой день праздника. Сыну и дочерям хозяйским вздумалось подговорить их иттить с ними погулять под гору на берег реки Оки, где имели они прекрасную рощу, и там на лодке по реке покататься. Они согласились на то охотно. Но не успели они приттить к реке и сесть в лодку, как вдруг поднялась превеликая буря с проливным дождем, и гуляющие подверглись от того превеликой опасности, а того более перестращались.

      С превеликою нуждою и насилу насилу удалось им привалить опять к берегу, и тогда, позабыв гулянье, спешили они домой; но как расстояние было не близкое и более версты, то все они бегучи не только перемучились и устали, но все с головы до ног от проливного и крупного дождя обмокли.

      Мы, мужчины, с ними тогда не ходили, а оставались с хозяином дома, и сперва сами опасности их напугались, но после надселись со смеху, видя их бегущих без памяти домой и укрывающихся от дождя чем кому попало. Иная бежала в людской шляпе, другая в епанче, иная обвязав голову платком, иная чем попало и так далее. Смеху-то! хохотанья! конца истинно не было!

      Вскоре за сим должен я был съездить еще за Серпухов, в Малоярославецкий уезд, для межеванья. У тетки Матрены Васильевны Арцыбышевой была там деревня Новики, и как пришло туда межеванье и произошли споры от дач княгини Дашковой, то просила меня тетка съездить в сию деревню и взять сие межеванье под свою опеку. И как мне не хотелось отказать ей в сей просьбе, то я туда и ездил, и учинил там все что только было мне можно.

      Насмотревшись и тут всего происходящего при межеванье и получая час от часу множайшее понятие об оном, предвидел я, сколь великая надобность для всякого владельца была в том, чтоб знать наперед верно все количество владеемой им земли, дабы располагаясь по тому можно было так уже и поступать при межеванье.

      А как такого ж межеванья скоро ожидали мы уже и у себя, а из всех из нас никто не знал сколько у нас земли действительно во владении, и примерли в ней против дач будет или недостаток, то сие начинало меня уже очень озабочивать и побуждать мыслить о том, как бы мне всю дачу и земли свои предварительно вымерить и узнать точное количество земли в них.

      Сие не инако можно было учинить, как чрез снятие всей дачи на план. К снятию же сему потребна была необходимо астролябия. Сию хотя и имел я у себя домашнюю, но как шадское измерение, при котором она употреблена была, доказало мне, что она весьма еще несовершенна, и с нею только намучишься довольно, а дела не сделаешь, потому что она удобна была к сниманию на план одними только углами, при чем малейшая неверность и неакуратность могла все дело портить, то и стал я думать и помышлять о том – нельзя ль бы смастерить себе иную, лучшую и надежнейшую, и такую, которая бы снабжена была и компасом, и которою бы можно было землю снимать и по румбам.

      По счастию мне и удалось придумать как сие сделать, и изобресть такого рода астролябию, которая по дешевизне своей и особому сложению достойна была особливого замечания. Обрадуясь сей выдумке, приступил я тотчас к делу. И оба мы с замысловатым столяром своим были столь прилежны, что в немногие дни и смастерили себе такую астролябию, какой лучше требовать было не можно.

      Вся она сделана была дома и вся и с штативом своим, кроме стрелки, не стоила мне ни копейки, а действовала так верно и так хорошо, что я не желал иметь лучшей и был ею очень доволен. Стрелкою к ней снабдил меня друг мой г. Гурьев, достав ее для меня от межевщиков.

      Не успел я снабдить себя сим нужным инструментом, как приступил действительно к снятию всей своей дачи и разных частей ее на план и занимался тем во все праздное время, которое я имел в течение июня месяца; но время к тому и досуга имел не много.

      Так случилось, что мне многие дни надлежало быть от дома в отлучке и заниматься премножеством межевых настоящих хлопот, по просьбе такого человека, которому нельзя было в том отказать, и которому и сам я за удовольствие поставлял помогать и жертвовать всеми приобретенными мною в сих делах знаниями и способностями, а именно:

      Возвратился около самого сего времени друг и наилучший сосед мой, Иван Григорьевич Полонский, из Петербурга. Он ездил, как выше упомянуто, туда лечиться у Ерофеича и вылечившись приехал теперь назад и тотчас прислал ко мне с уведомлением.

      Я тотчас полетел к сему любезному для меня человеку и обрадован был очень, нашед его несравненно в лучшем состоянии пред прежним.

      Он показывал мне списанный нарочно портрет с сего славного врача и рассказывал множество всякой всячины об нем, и как вместе со мною съехались и многие другие его соседи и знакомцы, то весь тот день провели мы очень весело.

      Не успел г. Полонский возвратиться в дом, как озабочен был досадными хлопотами; с одной стороны, приближалось к дачам его и начиналось почти межевание, при котором, по запуганности обстоятельств с дачами и землями его сопряженных, предусматривал он многие для себя и неприятные хлопоты, при которых нужна была великая расторопность, да и практическое в межевых делах знание, в каком был ему недостаток; а с другой стороны, иные необходимые нужды и обстоятельства требовали его от дома отсутствия и принуждали немедленно ехать в Москву и потом еще и далее в шуйские свои деревни.

      Все сие так его стесняло, что он не знал, что делать, и другого не находил, как просить меня как своего друга помочь ему в сей нужде и принять все хлопоты по его межеванию на себя, и чтоб мне собою заменить его собственное присутствие. И как он был о знании и честности моей удостоверен, то вверял мне всю судьбу своих дач и хотел быть всем доволен, что я ни сделаю.

      При таких обстоятельствах, как можно было мне не принять сего предложения и отговориться? Напротив того, я сам был еще рад, что имел случай услугами и трудами своими возблагодарить ему за всю его ко мне дружбу и благоприятство и доказать тем, сколь искренно и нелестно я люблю оного, а желал только, чтоб в стараниях моих имел я успех вожделенный.

      И подлинно, не успел я возвратиться к себе в дом, а г. Полонский уехать в Москву, как прислала жена его ко мне с просьбою, чтоб я приезжал как можно скорей к ней для межевания. Я и поскакал тотчас к ней верхом и вступил в порученное мне дело. Но, о сколько хлопот навело оно мне!..

      Продолжилось оно с разными переездами более двух недель сряду. Несколько раз принужден я был к ней приезжать и, бросая все собственные свои дела и нужды, проживать у ней иногда дни по два и по три и не только таскаться ежедневно с утра до вечера по полям, и по горам, и буеракам, но терпеть и скуку, и досаду, и самое беспокойство от жаров и солнца, а не один раз от бурь и проливных дождей, захватывавших нас в поле.

      Но всего того было не довольно, но обстоятельствы дач и земель его были действительно так спутаны и так сумнительны, что я принужден был употреблять все свое знание и все искусство, и наивозможнейшую расторопность, и даже самые иногда тончайшие хитрости к спасению его земель от захватывания посторонними, и к недопущению до споров и тому подобного.

      И как дело должен был иметь я не с одним, а со многими и разными владельцами, острившими на земли г. Полонского свои зубы, а притом с двумя хитрыми землемерами, то и принужден я был при многих случаях извиваться ужем и жабою, употреблять и волчий рот, и лисий хвост; не один раз вставать до света, трудиться над бумагами, черчением и вычислениями до полуночи; скакать без памяти из одного места в другое, разъезжать по всем знакомым и незнакомым соседним домам; бывать совсем в неприятных для меня компаниях и иных упрашивать, других уговаривать, иным предлагать умышленные советы и всех, кого надобно было, разными средствами наклонять к тому, что все сии хлопоты и труды не были тщетными; но мне удалось не только спасти все земли, находившиеся во владении у г. Полонского, из коих он многие почитал за потерянные, но доставить ему еще некоторые вновь во владение и тем превозойтить все его чаяния и ожидания, а при всем том и обоих землемеров, из коих один был г. Хвощинский, а другой г. Рославлев, сделать себе хорошими друзьями.

      Все сии хлопоты так меня заняли, что я во все течение июня месяца, кроме обыкновенных хозяйственных дел, успел только разбить и основать большой цветник пред окнами нового дома.

      Все сии хлопоты так меня заняли, что я во все течение июня месяца, кроме обыкновенных хозяйственных дел, успел только разбить и основать большой цветник пред окнами нового дома.

      Наконец, ознаменовался сей месяц двумя печальными происшествиями, случившимися в течение оного.

      Первое была жалкая кончина одной недальней родственницы тещи моей, г-жи Вяткиной, сестры Ивана Афанасьевича Арцыбышева. Она была вдова и жила с своею дочерью, милою и любезною девушкою, бывшею уже невестою, в своей коломенской деревне, и так была несчастна, что собственные ее люди, под видом разбойников, вломились к ней в дом и истиранив зверски, убили ее и с дочерью бесчеловечным образом, злясь на нее за то, что она к ним несколько строга была, и которых нам очень жаль было.

      А вторая – состояла в переселении в вечность нашей милой и любезной Ивановны, той доброй и услужливой старушки-немки, живущей в Ченцове, которая так много любила нас и нами была любима, и играла при сватовстве моем ролю свахи. Она умерла от старости и болезни, н нам ее так жаль было, как родную. Обе мои семьянинки проводили ее на вечное жилище, и оросили гроб ее своими слезами, а меня не случилось тогда дома.

      Впрочем замечу, что сему лету власно как назначено было быть мне училищем землемерию н межевым делам, ибо ни в который год я так много оным не занимался, как в сей.

      Не успел я помянутые межевые дела по дачам г. Полонскаго кончить, как возвратясь домой, и сначала августа вместе с соседом своим Матвеем Никитичем. принялся плотнее уже за снимание всей своей дачи на план.

      Несколько дней сряду проходили мы с ним по обширным нашим полям и лесным угодьям и имели довольно труда, покуда обошли с инструментом по всей окружной меже.

      При сей работе сколько был я доволен сотовариществом помянутого соседа своего, разделявшего со мною все труды и беспокойства, столько досадовал на брата своего Михаила Матвеевича, не ходившего ни однажды с нами и покоившегося дома.

      Я не успел еще всего обхода моего наложить на бумагу, как такие же хлопоты отвлекали меня в другую сторону.

      Прискакали ко мне из коширской моей деревни Калитино, с извещением от живущей там старушки нашей родственницы и соседки, Марфы Маркеловны Бакеевой, о том, что межеванье настает, и с просьбою, чтоб не оставил я и их при сем случае.

      И как дело сие касалось сколько до нее, столько ж и до самого меня, то не долго думая, и подхватя свою астролябию и всю межевую сбрую про запас, поскакал я туда на другой день поутру

      Но приехав нахожу, что межевщик еще до наших дач не дошел, и как и вся дача сей деревни была небольшая, то и восхотел я сим случаем воспользоваться и для узнания, есть ли в нашем владении столько земли, сколько по дачам следует или оной более или менее, предприял скорее всю оную вымерить.

      Тотчас все нужное было приготовлено: вся межевая команда на брата и я, забрав вехи и инструмент, полетел в поле и давай скорее обходить; и не жалея трудов так поработал, что чрез несколько часов всю ее обошел.

      Но какой же смех произошел при том. Не успел я начать обходить бок к дачам села Грызлова, как мужики сего села, пахавшие в то время за рекою землю, и увидев меня и мои вехи, также и моих людей, бывших в красных и синих камзолах и в шляпах, заключили что это межевщик, который и в самом деле в тот день неподалеку от того места находился.

      Итак, почитая меня действительно за межевщика, и не видя при мне своих поверенных, пришли от того в превеликое замешательство, и не долго думая, ну-ка скорей выпрягать из сох лошадей и скакать в свое село для извещения о том своих сельских поверенных.

      Сии услышав о том перетревожились того более. Они взбаламутили всех, и сами повскакав на лошадей, ну-ка без памяти скакать и поспешать ко мне, а за ними и сами господа в одних даже халатах, и не до лошадей уже, а пешком бежать. Прибежали, прискакали и нашли совсем не то, и мне ажно стыдно и дурно было, что я их так без умысла перетревожил.

      Как про запас взял я с собою и инструмент чертежный и бумаги, то окончивши обход, спешил я положить оной на бумагу, и по связании фигуры скорее все количество исчислить; и как же ахнул и удивился увидев, что в ней ровнехонько целой половины не доставало.

      Что было тогда делать? надлежало ее где-нибудь отыскивать, но где, и каким образом? Сколько ни расспрашивал я у всех, не завладел ли кто в старину нашими землями, но никто не мог сказать мне ничего. Я к Маркеловне. Спрашиваю ее, но и та ни от кого, даже от предков своих о том не слыхала, а тоже говорила как и прочие, что все землями владели спокойно и ни с кем споров не было.

      Горе тогда было на меня превеликое. Думаю я, что ежели так оставить, то недостаток земли на век пропадет, и если ее отыскивать, то отыскивать при сем случае надобно, но у кого, того я сам не знал. Наконец решился на том, чтоб велеть заспорить со всеми на удачу, ибо думал, что если найдется у кого примерная земля, то мы ее получим, а ежели не найдется, то так тому и быть, ибо ведал, что от того беды никакой не будет.

      Предприяв сие намерение и распорядил я все дело так, как надобно, н дав всем поверенным наставление, где и каким образом заспорить и отводить, стал спокойно дожидаться межевщика, а между тем сделал другое дело.

      В деревне сей было у меня два небольшие сада: один прадедовский, старый и совсем уже издыхающий, а другой молодой, вновь разводимой. В обоих их были тогда яблоки и другие плоды поспевшими. Итак, ну-ка я их обирать, ну-ка укладывать и отправлять к себе в дом в Дворяниново.

      А между тем приближался и к нашим калитинским дачам межевщик, и я успел еще и с ним видеться и вместе с ним пройтить несколько линий к нам прикосновенных, ибо он межевал тогда не нас, а другие с нами смежные дачи, такие места, где мне споры заводить было не можно. А как до нашей дачи дело еще не доходило, то давши нужные наставления, поспешал я домой, дабы вслед за своими домашними ехать в Алексинскую женину деревню, ибо между тем как все вышеупомянутое происходило и я двое сутки в Калитине пробыл, поехали они для некоторой надобности в Тулу с тем, чтоб оттуда проехать в Коростино, а и мне бы там с ними съехаться.

      Но приехавши домой нашел я столько нужд и столько дел для исправления, что нельзя было никак в тот день ехать. Надобно было принять и прибрать высушенные орехи, которых в сей год родилось у нас превеликое множество; надобно было прибрать также великое множество посбитых, бывшею незадолго до того ужасною бурею, с яблоней яблок; надобно было поспешить снять достальные поспевшие яблоки, чтоб ветры не обили последних; надобно было отправить слугу, присыланного от г-жи Полонской с письмом от мужа ее ко мне, в котором сей друг приносил мне за труды и хлопоты мои безконечные благодарения; надобно было угощать еще приезжавших ко мне в гости с завода немцев и прочее тому подобное.

      Итак, не прежде как с утра на другой день пустился я в свой путь, и ехал с такою поспешностию, что застал еще своих не обедавших в Коростине. Они только что возвратились из Тулы и хотели было уже ко мне ехать, но я остановил их, ибо хотелось мне из тамошнего сада поснять все поспевшие яблоки, а между тем повидался я с тамошним неугомонным и глухим соседом, господином Колюбакиным, Иваном Алексеевичем, и поговорить с ним полюбовную речь, и его пристыдить и усовестить в делаемых нам по тамошней деревне глупых притеснениях и обидах, к чему он был не редко наклонен, хотя впрочем был изрядный человек.

      Наконец переломавши и там все дела, как лутошки, поехали мы обратно в милое и любезное мое Дворяниново, и завезя на дороге к матери, гостившую у нас около сего времени, Авдотью Андреевну Хотяинцову, что ныне г-жа Перхурова, завернули на часок и в Калединку, в дом отсутственной тетки Матрены Васильевны, бывшей тогда в степной своей деревне.

      Тут видел я также страшное поражение, учиненное последнею бурею в садах ее, и не мог без сожаления смотреть на превеликие кучи наипрекраснейших плодов ее сада, обитых ветром. И возвратились наконец в свой дом накануне Успеньева дня, поспешая к сему дню, в который обещалась к нам быть и вместе с нами разговеться госпожа Полонская.

      Сим кончу я сие письмо, а вкупе и 12-е собрание оных, и предоставив повествование о прочем дальнейшему продолжению моих писем, остаюсь ваш и прочая.

      Любезный приятель! Как в предследующем моем письме я еще всю историю 1769 года не докончил, и довел ее только до половины августа и остановился на том, что мы, возвратясь из Алексинской своей деревни в Дворяниново, собирались на Успеньев день угощать у себя, обещавшую к нам быть и вместе с нами в сей день разговеться, госпожу Полонскую; то, продолжая теперь с сего времени свою историю, скажу, что помянутая госпожа к нам действительно тогда и приезжала, и мы, возвратившись в сей день от обедни, нашли ее уже у себя, вместе с приехавшим к нам, совсем неожидаемо, и господином Гурьевым с сыном.

      Как она домашних моих с того времени еще не видала, как я у ней был и хлопотал так много по межеванию, то увидевши их, первые ее слова были об оном, и каких, и каких благодарений не насказала она им за меня. Истинно ажно было стыдно слушать все сие, и я ушел в другую комнату.

      Препроводив с сими милыми и любезными нам гостями сей день очень весело, и проводив их от себя, принялся я на другой день за приятнейшее для меня упражнение, а именно за снимание яблок со всего моего нового, молодого и мною вновь насажденного большого сада.

      В оном родилось в сей год плодов уже довольно, и как они все поспели, то хотелось мне все их скорее снять и не допустить до того, чтоб обиты были они также ветром и бурею. И какое удовольствие было для меня видеть их в кучах, яко награду уже за труды и старания мои. Я не мог наглядеться и налюбоваться оными, а особливо наилучшими из них породами, каких было таки довольно.

      Другое мое занятие было в предпринимании одного опыта. На некоторых тюльпанах моих родились и убережены были в сей год семена в их капсюльках.

      Нашед в книгах, что можно их сими семенами размножать, и хотя медленно, но иметь при том ту выгоду, что произойдут многие новые и оригинальные роды, восхотелось мне предпринять с ними сей опыт и посеять оные на особой грядочке. Сие я в сие время и учинил, и не раскаивался впоследствии в сем предприятии.

      Я дожидался, правда, их целых пять лет. Но за то имел удовольствие видеть не только превеликое множество у себя тюльпанов, но и действительно происшедшие от них многие новые и совсем оригинальные роды, из которых иные были очень хороши, и наградили меня с лихвой за долгое их ожидание и за все хлопоты, какие я имел с ними в сии годы, пересаживая их с места на место, и всякий год выкапывая и разбирая.

      Впрочем, не успел я от прежних моих трудов и последних поездок моих еще хорошенько отдохнуть, как навязались на меня новые хлопоты. Прискакали без души звать меня опять на межеванье и я принужден был, опять оставя все, туда ехать. Но как история езды сей в подробности описана была мною тогда в письме к приятелю и описана так, что вы, читая ее, может быть не однажды усмехнетесь; то и помещу я ее здесь точно теми словами, какими я ее тогда описывал.

      "Скажите мне,– писал я тогда к своему приятелю,– не можете ли вы мне дать суд на нынешние обстоятельствы?

      "Межевые дела меня совсем замучили. Недавно принужден я был целую неделю и более за чужими делами прохлопотать и проволочиться. После того ездил в свою деревнишку, там снимал план, и исчислял, и хлопотал, а оттуда, приехав, не успел съездить в свое Коростино и после того мало-мальски с духом собраться, как вчера, гляжу, опять кто-то верхом на двор, и мне сказывают, что из Каверина староста приехал.

      – "Так! уже право так! закричал я; ото уже опять межеванье! я и не обманулся. Староста приходит и говорит, что межа до них дошла, и что сделалось у них в одной пустоши сумнительство и, кланяяся, просит, чтоб приехал к ним я и не оставил их в теперешней нужде.

      "Что было мне делать! Дело это было совсем не мое. В этом Каверине не имею я никакого участия, а только имеет большое участие дядя родной жены моей, Александр Григорьевич Каверин.

      "Он просил меня, чтоб прислать к нему в Козлов, когда дойдет межеванье до них и хотел сам приехать. К нему давно уже и послали, но он еще не бывал. Подъемы тяжелые, а из Козлова не скоро-таки и доедешь.

      "Итак, хоть дома крайние были недосуги, однако хотелось мне сделать ему в этом случае услугу и туда съездить, и посмотреть, дабы не могло чего-нибудь проронено быть.

      "Таким образом, севши сегодня ранёхонько в свою одноколочку, поскакал я туда. Туман был преужасный и холодновато. Чуть было дорогой не ошибся и не заблудился. Подъезжая к Балыматову, наехал я брата своего Михайла Матвеевича. Он также на белом своем коне ехал на межеванье и позади его поляк, с пипкою во рту.

      – Что, брат, не затем ли и ты, зачем и я, едешь.

      – "Да, братец, Хвощинской присылал, чтоб я ехал в Волохово, для разбирательства нашего спора".

      – Хорошо братец! Поезжай и ломай дела, как лутошки, а я еду в Каверино, за чужое хлопотать.

      "В самое то время гляжу, смотрю, скачет Раевскаго поверенный, самый тот, с которым мне по Каверину дело иметь надобно будет.

      – Ты что, друг мой?

      – "Я, сударь, к вам было ехал, засвидетельствовать верющее письмо."

      – Хорошо! Да где взять чернил и пера, здесь поле.

      – "Ну, сударь, так и быть."

      "Потом разспрашиваю я у него о тамошних обстоятельствах, он мне их сказывает, и я мог некоторым образом заключить, что у них на уме.

      "Разставшись с ними, продолжал я свой путь и наконец доехал до Каверина. Староста дядин первый мне в глаза; сказывает мне, что межеванья у них сегодня не будет и что межевщик межует в другом месте.

      – Хорошо, говорю я, так нам же лучше. Мы между тем объездим вашу землю и посмотрим рубежи. Ну, сказывай же мне, есть-ли у тебя крепости и знаешь-ли сколько за вами дачи?

      – "Крепостей, сударь, у меня никаких нет, а и сколько дачи, где мне, сударь, знать, знает про то барин."

      – Ну, слава Богу! закричал я; когда ты не знаешь, а мне, постороннему человеку, подавно неизвестно. Поехать, знать, к Ивану Федоровичу. Он человек старый, давнишний здешний житель и помещик. Он знает.

      – "Хорошо, сударь", говорит староста. А другой мужик подхватил: "Ну то-то, сударь, голова умная! тут-то толку-то добьетесь!"

      "Изрядная рекомендация, думаю я сам в себе, однако велел старосте за собою приходить на двор к Ивану Федоровичу, и поехал.

      Иван Федорович человек был мне знакомый, известный хлопотун и скороговор, мужичок маленький, старенький, рябенький, худенький, но совсем тем изо всех живущих тут, господ Кавериных едва ли не богатейший и в дачах села сего наибольшее участие имеющий. Но Ивана моего Федоровича дома нет, он у соседа, однако побежали за ним.

      "Бежит мой. Иван Федорович и с ним сосед его, молодец Каверин же Михайла Федорович.

      – "Милостивый мой государь, милостивый государь, замучил я тебя! много, много одолжен; чем отслужить?" и понес сим образом далее рассказы мне точить; а я будто для его приехал! Ну хорошо! Михайла Федорович тотчас откланялся, спешит ехать, гулять с какими-то товарищами под Зарайск – а что дома делается, до того нужды нет, а и мне не было нужды.

      "Не успели мы остаться, как Иван мой Федорович хлопотать, суетиться. "Малый! малый! яблок подай! груш, дуль! Дурак! не тех яблок. Подай какого-нибудь наливца, столик сюда... тарелку"... и так далее.

      "Хорошо, думаю я сам в себе, дуль я у тебя поем; но я ведь еще не обедал, посмотрю, накормишь ли ты меня? Правда, подают яблоки и до обеда, а обедать еще и рано, девятый только час. Еще успеется, думаю в себе, а между тем поговорить что-нибудь.

      – Ну, Иван Федорович, говорю я ему, я не за тем приехал, а что у вас межеванье?

      – "Да, отец мой межеванье! вот плут, такой, сякой! Не мог ничего достать. Самый криводушник, этакой души не привидано. Я человек старый!.. Мы разбранились... я рожь сжал... ничего не знаю". И сим образом занес чепуху преужасную.

      "Что это такое? думаю я сам в себе, в этом толку не будет. Однако вышло наружу такое обстоятельство, которое меня думать заставило, а именно: что он недавно с дядею Александром Григорьевичем в степной деревне поссорился ужасно и бранит его немилосердо. И так было мне дурно, что я к нему приехал. Однако дача у них общая и владение чрезполосное, и я принужден был о их ссоре позабыть, а добиваюсь только у него о наступающем межеванье. Но у Ивана моего Федоровича не то на уме. По старой привычке одно слово другое погоняет: тарата, тарата, тарата, а слушать нечего.

      "Нетерпеливость меня наконец взяла, говорю уже ему не путным образом: "пожалуй, оставь все постороннее, станем о деде говорить".

      – "Ну отец мой; ну отец мой!

      – Ну! отец твой! скажи-ка ты мне, где межевщик теперь?... Когда будет межевать здесь?... Виделся ли ты, сударь, с ним?... Какой спор был у вас с Раевскими?... Сколько у вас дачи?.. сколько пустошей?... естьли окружная? Эти вопросы затмнили у него все понятие; он прежде говорил скоро, а тут удвоил еще слов поспешность. Татата, татата, татата и вышло наконец, что всего того он не знает и так как бы он не тутошный владелец был и межеванье от него еще за сто верст было.

      – Боже мой! сказал я, что это за владельцы! Не знают сами своей дачи и ничего, одним словом, не ведают.

      – Как это вам не стыдно! продолжая, говорю я, люди вы старые, век изжили дома, а по сю нору дачи у вас невыписаны. "Вот тот виноват, то сёсь виноват".– Нет, говорю я, все вы виноваты; да по крайней мере изготовились ли вы к межеванью?... Есть ли у вас поверенные? Даны ли им верющия письмы? поданы ли сказки?

      – "Нет".

      – Так! я уже знаю, что нет, да чего же вы ждете?

      – "Да на что мне поверенного и верющее письмо? Я сам дома".

      – Вот то-то хорошо, говорю я ему, сам по межам везде и таскайся.

      – "Да как его написать? я не знаю."

      – Вот так-то лучше скажи, говорю я ему. Так сыщи-ка лучше бумажки и садись, напиши, а я тебе буду сказывать и после засвидетельствую.

      Между тем как мы с ним все сие говорили, пришел старик другого соседа, поверенный Андрея Ивановича Каверина. Тот не успел войтить, как мне в ноги.

      – "Сделай, батюшка, милость, избавь меня от увечья".

      – Что такое? спрашиваю я у него. Он опять мне в ноги, и опять сделай я над ним, бедным, милость, а то уже ему в бок несколько ударов досталось. Вышло наконец, чтоб написать ему сказку.

      Поверитель, истинно сжалился я на бедного старика, который по справедливости всех их тут был умнее, и говорю:– вот у меня сказка есть, списывайте с нее.

      – "Хорошо батюшка. Да кто нам ее напишет?"

      Я спрашиваю, нет ли какого писца? однако не тут-то было. Что мне оставалось делать? Ох вы! вы, вы! сказал я тогда, и положил сам уже им написать сказку.

      Насилу нашли бумаги, насилу перо, насилу чернила.

      Между тем покуда я писал, принудил я хозяина своего одеваться и говорю, чтоб он ехал со мною в поле. Беспрекословно он тогда уже моему приказанию следовал, послал за лошадьми и сам стал одеваться.

      Написав сказку, собрался хозяин мой писать верющее письмо. Я принужден был ему от слова до слова сказывать, и как бы то ни было, но наконец мы с ним написали, хотя, правду сказать, писец он не из прытких и много на то походит, как пословица лежит: "набродил как курица", но это не мешало. Надлежало тогда ехать в поле, и мы собирались...

      Между тем шел уже двенадцатый час, и был уже в исходе. Я еще все-таки не обедал, а у хозяина моего и на уие не было меня накормить, а согрел только для меня чаю и напоил.

      Что это такое? думаю я, неужели у нас все еще утро? или он уже вечером почитает? Совсем тем вижу я, что он меня в плотную отбояривает.

      Разговорились про груши, он навязывает на меня груш. Тотчас их подали, тотчас велел завязать и велел моему малому отдать, власно как бы я уже совсем домой ехал, а того власно как бы и не слыхал, что я велел из одноколки своей лошадь выпречь и оседлать, и что одноколка моя у него дома остается.

      Но у меня не то на уме было, а думаю, что у него конечно не готовлено обедать, что между тем, покуда мы будем ездить, обед у него изготовят, и для того вооружился уже терпением, и не говорю ему ничего о обеде. Но послушайте, что наконец вышло. Однако расскажу вам наперед наше путешествие.

      Иван мой Федорович сел на серого коня, я на своего старика иноходца, старик поверенный дядин за нами и слуги также, и поехали себе из деревни. Не успели мы выехать за дворы на поле, как и начал путеводитель мой хвастать.

      – "Вот, отец мой! говорит мне, посмотрите-ка на каверинскую дачу, вот какая она! и стал указывать во все стороны.– Это вот все она, это каверинское, это наше. Есть чем помянуть дедушку Илью АгаФоновича, оставил по себе память; есть чем повеселиться, отец мой!"

      – Все это хорошо, ответствую я ему, все это изрядно; но оставим это, а поведите меня по рубежу, и в те места, где к вам межеванье коснулось и где я слышал, что у вас сумнительное обстоятельство есть.

      – "Изволь, отец мой, изволь!"

      Но со всем изволением своим ведет меня совсем в другую сторону, и завел бы Бог знает куда, если б уже давичный старик не вступился и ему не сказал: "не туды, сударь, изволите вести."

      – "Да куда ж, да куда ж, б . . . кин сын? Поведи-же ты!"

      – "Извольте сударь; сюда, да вот туда ехать. Там надобно нам Андрею Тимофеевичу показать".

      Рад я был сему старику и велел ему вести и стаи уже у него обо всем расспрашивать, а Ивану Федоровичу дал уже волю, что хочет говорить. И тут-то, если б можно было все упомнить, что и каким образом он говорил, целую бы книгу можно б было написать, а совсем тем все такое, что до тогдашних обстоятельств нимало не касалось: все только любовался величиною дачи, и всякое местечко указывал, что ото все каверинское владение, и, ей-ей, раз сто повторил он это.

      – "Вот, отец мой, есть чем полюбоваться! Что б . . . кин сын межевщик мне сделает! Посмотрит-ка он, пожалуй. Я его поведу; я ему покажу, любуйся себе, пожалуй, есть где прогуляться".

      Нельзя было, чтоб мне, слыша все сие, несколько раз хохотать не приниматься, а особливо увидев, что он, при всем своем хвастовстве и знании рубежей, столько же их знал, сколько я, будучи посторонним человеком и приехавши в те места впервые от роду. Словом, он дивился сам даже, когда старик стал отводить свое владение и, при удивлении моем, для чего он не знает, искренно мне признался, что он сам там никогда не бывал.

      Но как бы то ни было, но мы продолжали свой путь; а между тем старался я расспрашивать и из слов мужичьих выбирать и доходить сам до настоящего порядка; и признаюсь, что для меня была это не малая комиссия и насилу, насилу мог я добраться.

      Тогда-то уже пошел я как по лестнице, и стал уже сам им все толковать и о собственных их дачах им порядок сказывать. Признались они все, что я так и дело говорю, и затвердили, что сам Бог принес меня к ним для наставления, а без того б они этого ничего не знали.

      Но тут оставалась для меня еще комиссия, а именно: как бы им натолковать, коим образом им при межеванье поступить, чего не проронить, и чего остерегаться; ибо самому мне при межеванье быть было не можно. Но дело сие превосходило всех их понятие, и я принужден был изыскивать новые роды изъяснениев, каким бы образом им все нужное в голову вложить.

      О, сколько раз принужден я был при том смеяться, досадовать и сердиться; ибо начну говорить и толковать Ивану Федоровичу, но Иван Федорович не в ту сторону едет. Не зная ничего о нынешних межевых делах, бранит только межевщика, не хочет на его смотреть.

      – "Б . . . кин он сын, да где ему? да кто у меня возьмет?" да и только всего.

      Ты ему говори аз, а он твердит буки, да веди. Поговорю, поговорю, да брошу, начну говорить старику, начну дядину поверенному. Сии по крайней мере слушают, но будучи мужики не скоро понять могут.

      Горе меня берет. Примусь опять Ивану Федоровичу толковать, начну опять твердить прежнюю азбуку. Уже бранюсь, уже велю ему молчать, велю только слушать и говорю уже прямо, что он все чепуху мелет, а слушал бы, что я говорю. И насилу, насилу помог мне Бог вложить им в разум все нужное и растолковать. И тогда-то имел я повод к чрезвычайному смеху, а вот какой:

      Не успел мой Иван Федорович понять и увидеть, какие предосторожности им иметь надобно, как покачав головою, сказал:

      – "Ну! так не уеду же я никуда, а надобно мне самому при том быть".

      – Ха, ха, ха! закричал я сие услышав. А разве ты мызу дать хотел? То-то бы право хорошо было.

      Признался он мне, что то у него на уме было и что сие дурачество он действительно учинить хотел, однако давал мне клятву и обещание, чтоб быть при межеванье и никуда не отлучаться.

      Между тем, покуда мы сим образом ездили, начал уже день к вечеру приближаться, ибо мы объездили более десяти верст. Старик мой иноходец так бедный устал, что более иттить не мог, и стал почти в пень останавливаться, да и самого меня голод гораздо пронимал.

      Воля их, а мне уже и ко двору хотелось, но Иван мой Федорович ведет далее: хочется ему, чтоб я и всю их дачу объехал. Но я, зная, что еще столько же будет ездить и что не объедешь и вплоть до самого вечера, говорю ему, что уже почти пять часов после полудни, а мне еще в Калитине для нужды быть надобно, и воля его, а домой пора ехать.

      Итак, что делать? принужден он был по неволе домой ехать со мной. На дороге думаю я, что у него обед верно готов, а буде нет, то уже без стыда скажу, что я еще не обедал и есть хочу.

      Как я думал, так и сделалось, и приготовленного обеда у него и в завете не раживалось. Вздурился ажно я, приехавши и узнав сие и говорю ему уже почти с досадою.

      – Воля твоя, Иван Федорович! мне есть хочется, ты хоть не подчиваешь, а накорми меня, я еще не обедал.

      – "Ох! так, отец мой, так! Я знаю, что ты еще не кушал; но чем мне тебя, чем, отец мои, подчивать! Малый!... а малый!...

      Малый пришел: малого в рожу. Малый ушел. Он опять ко мне.

      – "Отец ты мой! Ох, чем мне тебя подчивать? рыбы, вот я не ловил... Малый! бестия малый! хромая бестия! хромая!"

      Малый другой пришел, малого в щеку, малого в другую; малый и тот бегу яся. Выступила хромая девчонка лет десяти, вся ощипанная, оборванная, телогрейка на ней с большой бабы, таскается по земи.

      – "Бестия хромая! где ты живешь? вели грибов подать".

      Что это такое? думал я, и стоял в величайшем изумлении, ибо не знал, что думать. Позабыл ли он, что ныне не постный день, а четверг? Да как ему позабыть, неужли он сам не ест и ему ничего не готовили? Однако положил, что он конечно позабыл, и стал выдумывать средство ему напомнить. И насилу довел до того, что он сам сказал, что сегодня четверг.

      И тогда-то началась новая комедия: опять кричанья, опять призывы малых, опять пощечины, опять кричанье, чтоб цыпленка закололи. Вздурился я сие услышав, и не было во мне более терпения.

      – Нет, Иван Федорович, воля твоя мне есть хочется. Цыпленка твоего мне дожидаться некогда, ты меня чем-нибудь иным поскорее накорми.

      – "Да чем же, отец мой, мне тебя накормить?"

      – Ну, есть ли у тебя хлеб? говорю ему.

      – "Есть, отец мой".

      – Так дай же мне ты хлеба; да нет ли молока! я до молока охотник, хотя в самом деле я его очень мало ем.

      Побежал мой Иван Федорович скорее подавать велеть. Но со всеми суетами принужден я был более часа дожидаться, покуда нам собрали обедать; но в чем бы вы думали между тем время проводили? в разговорах. Да в каких? – весьма в удивительных: Иван Федорович рассказывал мне свои несчастия, а именно о ветчине.

      – "Вот, отец мой! говорил он: век живи, век учись, какая беда со мною сделалась. Ветчины я доброй продал шесть пуд, а тут зимою превеликих множество, иные в два, иные в три пуда были, такие были чистые и хорошие. Оставил, отец мой, про себя; но вот, плут, бездельник солил мало, а я велел ее под кровлю подле окошек повесить, опоздал соленьем, отец мой! Итак, все с кровли капало на ветчину, потом сняли ее, положили в анбар; я поехал в козловскую деревню и велел ее без себя по 3 копенки фунт распродать. Но посмотрим, черви по вершку в ней выросли и кто продавал, так ветчиной его прибили, и рад был по 3 полушки взять. Теперь стал вовсе без ветчины, а баранов для того не бью, что в две недели его не сем".

      Очень хорошо, думаю я сам в себе, хорош ты молодец, а еще славишься богатым; знать мне у тебя сытому быть; изрядная наперед об обеде рекомендация. Каков-то обед будет?

      Однако, каков он ни был, но я наелся до сыта, ибо хотя мясного и духа не было, но по счастию были давичные грибы вареные, скоромные, о которых я заключал, что они постные, и я наелся их довольно. Сверх того успели еще сделать яичницу; итак, принужден я был иметь сегодня обед монашеской, все яичное и молочное.

      Отобедав, простился я с ним и поехал на часок в Калитино, а оттуда уже почти ночью приехал домой...

      Вот история тогдашнего дня, и вот какие старые хрычи и скряги важивались у нас тогда в соседстве.

      Совсем тем не думайте, чтоб он был бедный человек. Ах, нет! Дом у него был изрядный и достаток хоть бы куда. Ныне владеет сим имением сын его, который хотя несравненно его лучше, но все есть и в нем нечто наследственное от отца. Хлопотун и он превеликий, и при всей своей старости летает то и дело и в степь, и в Москву, как двадцатилетний, и экономиею своею нажил себе хороший достаток. Но сей по крайней мере знается с людьми и угощает далеко уже гостей не по-отцовскому. Мы сами к нему и он к нам ездит и нельзя сказать, чтоб мы приязнию его не были и довольны. Но правду сказать, что с того времени пременились во всем много все наши нравы и обычаи.

      Сим окончу я сие письмо, ибо как рассказывать мне надобно тотчас и о другом несколько похожем на то путешествии, то отложу то до письма будущего, а между тем остаюсь ваш и прочая. (Писано октября 31-го, 1802 .)

      Любезный приятель! Утрудившись помянутою ездою, я еще и не отдохнул прямо от бывшего беспокойства, как проснувшемуся мне на другой день сказывали, что из Новикова приехали опять за мною для межеванья.

      "Господи! думал я, опять межеванье, долго ли это будет! Таскают меня всюду и всюду, как повивальную бабку. Но что делать! дело там тёткино, она поручила мне его, и просила очень, и я уже основал оное; итак, хоть не рад, а поедешь. Подавай сюда мужика".

      – Ну! что брат, за мною?– "За вами, государь". И ну точить мне балы, городить чепуху сущую и насказал мне столько опасностей, что я за необходимое почел тотчас поспешать туда ехать и велел в тот же момент коляску и лошадей готовить.

      Сию не успели еще запречь, как в двери Михайло Матвеевич, и сказывает мне, что наутрие будут межевать Калитиео мое.

      – Не вправду ли, говорю я, и ах, какая беда! и за Серпуховъ скакать надобно, и тут оставить никак нельзя. Что делать! Но правда ли братец?

      – "Мне так сказывали.

      – Однако, сем я пошлю и проведаю и удостоверюсь в том наперед совершенно. Рубашка к телу ближе кафтана; за чужими делами свое не упускать стать!

      Итак, давай скорее за перо, давай писать к межевщику и спрашивать, и ну посылать человека верхом и приказывать скакать без памяти.

      Но как он ни поспешал, но не прежде ко мне возвратился, как уже после обеда; а мужику между тем велел я ехать домой и сказать, что ежели не будет своего межеванья, то я тотчас к ним туда отправлюсь.

      Посланный и действительно привез мне известие, что будет оно тут не прежде, как недели чрез две, и что братцу моему хорошохунько солгали. И так нечего долее медлить, запрягай опять лошадей и ступай!

      Но что ж! не успел я выехать и начать подъезжать к первой деревне, Ярославцовой, как где ни возьмись престрашная туча с грозою и проливным дождем.

      "Батюшки мои! что делать?" говорю я почти без души, ибо был около сего времени превеликим еще в случае грозы трусом, да и ныне не могу еще почесть себя совершенным героем, а особливо не люблю быть во время оной в дороге.

      – "Погоняй лошадей и спеши скорее скорее в деревню."

      Не успели мы прискакать в Ярославцово и вбежать в первую избенку, какая ни попалась на встречу, как и началась потеха. И такая страшная гроза с проливным дождем, что я от страха закрыл даже все окны в избушке и сидел в духоте и в темноте, без ума, без памяти и только что крестился. Удар следовал за ударом, молния за молнией, а дождь лил такой, что впрах бы нас перемочил, если б мы не ускакали в деревню. Сим образом сидеть я, час, сидеть другой и ждать, чтоб туча прошла и гром угомонился; но туча не проходит, продлилась до самого вечера.

      Горе на меня превеликое. "Что делать? говорю. не доедешь и до Городни и по этакой грязи, а здесь в такой близости от дома, как ночевать и платить по пустому за постои и коры лошадиной. Сем возвращусь домой, и переночевав спокойно, завтре как свет пущусь уже в дорогу".

      Говорю то людям, они говорят тоже, итак, ну-ка мы назад, домой! Ну-ка скакать, чтоб застать ужин, и удивили впрах своих домашдих неожидаемым своим возвращением.

      Но по утру, встав уже со светом вдруг и напившись только чаю, пустился я в свою дорогу. И как ехать большой дорогой было очень грязно, то в Серпухов не прежде (приехал), как после полудня.

      Тут жил в сие время некто г. Дьяконов, по имени Иван Григорьевич, бывший до того городским секретарем, но сделавшийся потом дворянином и по некоторым отношениям, а особливо по близкому родству его с славным Князевым, законодателем межевым и сочинителем межевой инструкции, довольно всем известный и мне отчасти знакомый.

      Как сей человек имел у себя в близости теткиных Новиков деревню, и мне с ним, как с смежным с Новиками помещиком, надлежало в землях разводиться и иметь дело, то нужно было мне с ним повидаться; но поздность времени убедила меня, сего не сделав, поспешить в тот же день доехать до Новиков, куда и доехал я часу в четвертом.

      Тут нашел я обстоятельствы со всем неожидаемые мною и к досаде узнал, что во мне не было уже никакой нужды, да и присылка была за мною почти по-пустому. Мужик нагородил мне совсем не то и поверенный теткин, осмотревшись, уже тужил, что послал и хотел посылать уже другого, чтоб я и не ездил.

      Подосадовал я и подосадовал на сие очень; но как воротить того, было уже не можно, то забившись в такую даль, не хотелось мне ехать домой не сделав тут чего-нибудь; и потому, расспрося об обстоятельствах и нашед, что главные споры еще не разрешены, но находились уже гораздо в лучшем положении, предприял я повидаться с Дьяконовым и поговорить о том, как нам с ним развестися.

      Мне сказывали, что и сам он желал со мной видеться, и для того хотел меня ждать в Серпухове, чтоб вместе со мною ехать в деревню Неботово, где самый тот спор находился.

      Горе на меня тогда напало, и я тужил уже, что к нему не заехал; но чтоб поправить дело, то вздумал того с момента послать к нему в Серпухов сказать, что я приехал и чтоб приезжал и он.

      Посланный возвратился уже перед вечером и привез известие, что Дьяконов с утра уже поехал в свою деревню и там ночует.

      Не знал я, что мне тогда было делать, ехать ли туда к нему в тот же вечер, или ночевать в Новиках; но боясь, чтоб он наутрие опять не уехал, решился ехать к нему в тот же час, с теткиным поверенным, и мы с ним туда и отправились.

      Дорога была хотя недальная, но такая скверная, какой я от роду не видывал: кочка на кочке, колдобина на колдобине, и коляска моя только что хрустела и с боку на бок кланялась.

      Сие нагнало на меня превеликую скуку; ибо кроме того, что я дурных дорог очень не любил, было уже и поздно. Солнце садилось уже за лес, а я ехал ночевать без зву к человеку, который был мне только вскользь знаком, и от которого опасался такого же угощения, как и от господина Каверина, и подъяческая его природа наводила на меня сие опасение.

      С великим трудом и насилу-насилу выбились мы из леса, но не успели подъехать к Неботову, как от повстречавшейся с нами бабы услышали вести, которые меня еще более встревожили.

      Сказывала она нам, что тут Дьяконова не только еще не было, но и никто не знал, когда он и будет.

      В пень я стал сие услышав, ибо ночь уже застигла, а назад возвращаться далеко, а притом по такой дороге, которую я тысячу раз проклинал. Однако полагая, что Дьяконов куда-нибудь заехал и ночевать туда будет, согласился я на предложение его поверенного, чтоб остаться ночевать тут и расположиться в его хоромах.

      Но не успели еще почти лошадей моих выпрячь, как гляжу, смотрю, скачет в коляске и мой Дьяконов с сыном. Рад я неведомо как ему, и успокоился духом. Он благодарил меня за приезд и старался угостить совсем не по-каверински, а сколько мог наилучшим образом.

      Мужик был он умный, знающий и умеющий с нами, дворянами, обращаться как надобно. Мы просидели с ним почти до полуночи и занимались разными разговорами, ибо с ним говорить было нескучно и обо всем можно. Наконец, поужинав, отвел он мне особливый покоец для ночлега, чем я был и доволен.

      Но что ж? не успел я в уединенной своей и спокойной комнаточке с закрытыми ставнями, окошком уснуть, разоспаться, как в самую полночь взойди опять превеликая туча с престрашною грозою, проливным дождем и вихрем. Сей последний, отхватив ставню от моего окна, ударил ее с такою силою об стену и произвел такой стук, что я вскочил ажно пробудившись.

      Но рассудите, каким ужасом я поразился, когда в самое то время, как я лишь только очнулся и глаза продрал, ужасная молния осветила всю мою комнату, и в тот же почти миг престрашный громовой удар последовал за нею.

      Могу сказать, что я прямо тогда испужался и сон ушел от меня далеко. Я укутался сколько мог под свой тулуп, чтоб не видать молнии; но она так была велика, что не можно было никак укрыться. Гром же гремел беспрерывно, удар следовал за ударом, а буря была такая, что я трепетал и боялся, чтобы вихром не опрокинула и всех высоких хором, где я находился.

      Однако все сие благополучно кончилось, хотя и продлилось более двух часов, и я опять насилу-насилу уснул, чтоб досыпать оставшую часть ночи.

      Я проснулся очень рано и хотя ночью и долго не спал, но имел ту привычку, что когда есть какая забота и дело, то никогда не засыпался. Итак, встав при восхождении солнца и видя, что все в доме еще спали, обулся сам и занялся читанием случившейся со мною в кармане книжки. Однако любопытство мое скоро все внимание мое обратило к другим предметам.

      Увидел я, что на уступе печи в большой горнице накладено было несколько камней. Подивился я сему зрелищу, но удивление мое еще увеличилось, когда, подошед, нашел, что сии камушки принадлежали к редкостям натуральным и достойны были быть в наилучших натуральных кабинетах.

      Могу признаться, что я никогда не уповал найтить такие вещи в таком доме и у такого человека. Но как бы то ни было, но я залюбовался ими впрах, чего они были и достойны.

      Состояли они в разных окаменелостях и других игралищах натуры. Были тут между прочим и прорости кремневые, и столь прекрасные кристаллизации, каких мне до того и видать еще не случалось.

      Но достопамятнее всех был камень, казавшийся составленным быть из слепившихся шмелиных вощин с такою точностию, что почесть его можно было окаменелым шмелиным сотом; ибо не только лунки, но даже и мед в них был виден.

      Я неведомо как любовался зрением на сии чудеса натуры, и после спрашивал у хозяина, где Бог ему послал такие редкости, и к удивлению услышал, что выкопаны они тут же в деревне из земли при случае копания пруда.

      Между тем как хозяин вставал, одевался и поил меня чаем, располагал я в мыслях, что мне в тот день делать и предпринимать, и наконец положил, поговоря с Дьяконовым о спорах, взять на себя труд съездить к межевщику, находившемуся тогда в принадлежащем княгине Дашковой селе Троицком на Пратве, дабы там не только поговорить с троицкими, не согласятся ли они на чем-нибудь помириться, но в особливости, чтоб посмотреть план и узнать точнее споры и количество земли в них.

      Таким образом стали мы с Дьяконовым говорить о земле. Он требовал но своему отводу, не отыскивая уже своего недостатка, ста десятин, но с троицкими что делать, мы не знали.

      Наконец пришел поверенный Протасова, у которого был еще небольшой спор с Дьяконовым. Я старался их помирить, и дошло до того, чтоб выехать самим посмотреть то место в натуре.

      Мы тотчас туда и поехали, и там удалось мне спор сей разорвать уговорив обе стороны сделать другу другу некоторую уступку.

      Рад я был, сделав такое хорошее начало и с охотою ехал в Тропцкое, надеясь и там в чем-нибудь успеть.

      Расстояние было хотя не малое, однако я успел приехать туда так рано, что застал межевщика еще у обедни. Я тотчас туда к нему, и с особливым удовольствием отслушал обедню.

      Церковь была огромная, каменная и соответствовала довольно великолепию каменного дома или паче замка, выстроенного тут княгинею.

      Сия знаменитая и во всем свете довольно известная особа имела тут дачи превеликие и украсила церковь великолепным иконостасом, и снабдила ученым и очень хорошим попом и певчими.

      После обедни пошел я к межевщику, стоявшему тут в службе, где и начали мы с поверенными княгини говорить о разрешении спора. И тогда-то имел я случай видеть и надивиться тому, как знатность господ и мзда ослепляет людей и отдаляет их от делания справедливости.

      Господин межевщик, который по имени назывался Иван Михайлович Тихменев, будучи по-видимому слишком княгинею задобрен, держал уже въявь ее сторону и был не межевщик, а ее поверенный.

      Я просил его показать мне план, и взглянув на оный, тотчас увидел все обстоятельства и к немалому удивлению усмотрел, что заспоренное нами место было уже слишком велико и предвидя, что все оное им отдать будет несносно, приступил скорее к делу и требовал половины, и взяв линейку, назначил им линию, покуда я хочу и сколько наугад для меня и слишком довольно быть казалось.

      Как я не более того числа требовали сколько они сами за год до того отдавали, то ради были поверенные троицкие и соглашались почти на том положить, как межевщик, увидев, что в куске сем более надлежащего мне числа, сделал препятствие. Взял план, тотчас кусок сей вымерил, и сказал, что им без управителя помириться не можно.

      Вздурился я тогда, и если б можно, за криводушие и лесть его разбил бы сего негодного человека. Но что было делать, другого не оставалось, как согласоваться со временем и употребить там и лисий хвост, где волчьему рту действовать не можно.

      Итак, начал я им толковать свою справедливость и будто я им еще уступку делаю; а с другой стороны представлять собственную их опасность, буде дойдет дело до конторы и в требовании своем уже совсем несговорчивым сделался, ибо так и надлежало. Итак, отложили мир до приезда управителя и хотели тогда прислать с уведомлением.

      Таким образом, приведя дело и тут на хорошую степень, поехал я назад в Неботово, ибо обещал быть к Дьяконову обедать. Тут рассказал я ему все и все, и отобедав, поехали с ним вместе в Серпухов, ибо более желать мне было нечего.

      Дьяконов был мною очень доволен и старался оказывать возможнейшее приятство, и всячески убедив заехать к нему и в Серпухове, разными угощениями задержал меня так долго, что я принужден был в Серпухове остаться ночевать и употребить достальиое время на свидание с воеводою и другими моими знакомыми.

      Возвратившись домой уже на другой день, получил от сей поездки себе те две выгоды. что, во-первых, услужил тем тетке, которая старанием моим и успехом сего дела была очень довольна; во-вторых, снискал дружбу от Дьяконова и его сына, который был тогда хотя еще мальчик лет 16-ти, учившийся математике, но будучи после межевым судьей в тамбовской межевой конторе, под именем Иванова, мне очень, очень пригодился.

      Возвратясь в дом, нашел я своих хотя благополучными, но привез с собою для тещи своей неприятное известие, услышанное мною в Серпухове, а именно, что родитель ее лишился наконец и старушки сестры своей родной и воспитательницы ее, Прасковьи Семеновны Нелюбохтиной, которую она да и все мы любили очень, и как она считала ее себе вместо матери, то огорчена она была очень сим известием.

      Что касается до меня, то по приезде своем домой принялся я опять за прежние свои упражнения и дела, и днем занимался оными и смотрением, как клали в хоромах моих печи, а по вечерам, собравшись, все сматривали и наблюдали мы течение бывшей около сего времени небольшой кометы; а через два дни после того обрадован был опять получением из Экономического Общества пакета с книжкою и письмом.

      В сей раз прислана была ко мне десятая часть, так как к члену; но, читая приложенное письмо, удивился я деланным мне от Общества предложением, чтоб я взял на себя труд и решил бы заданную от Общества задачу.

      Задача сия задана была им еще в минувшем году и состояла в том, чтоб написать наказ или наставление управителю или прикащику, коим образом управлять ему деревнями в небытность господина, и обещана была в награждение за лучшее сочинение медаль в 35 червонных; и я может бы и в то время покусился испытать, не могу ли я того написать, но как срок присылки сочинений сих назначен был февраля 1-го числа 1769 г., я же книжку с объявлением получил уже поздно, и при самом уже истечении срока сего, то и отложил я о том попечение.

      Ныне же писало ко мне Общество, что в минувший год оно желаемого наказа ни от кого не получило, что я в то время мог предвидеть, ибо иностранным сей вопрос решить не было возможности, а надобно российскому; а из сих не надеялся я, чтоб сыскался кто охотник.

      Итак, принуждено было общество отсрочить еще на год и награждение удвоить. Но не надеясь может быть и в сей раз получить, приглашало меня к принятию сего труда на себя, изъясняясь, что оно довольно опытов видело о моей способности и знании в экономических делах.

      Таковое предложение, щекотавшее несколько мое честолюбие, было мне тогда непротивно, так что я и тужил почти о том, что с целый год к ним ничего не посылал и не писал; и хотя сочинение таковое требовало многого думанья, и попечения и труда, однако будучи помянутым предложением к тому поощрен, я не только положил непременно к ним писать, но с самого того дня начал помышлять и о плане сему сочинению.