– Равдоникас сделал первый, самый важный шаг: он нашел среди петроглифов «ключ» – солярные знаки, – говорил Лаушкин. – Но «дверь» пришлось искать мне. Мифы? Легенды? Их множество. А вот конкретно, именно здесь, что позволяло бы совместить изображение и текст, доказать тождество сюжета... Равдоникас издал петроглифы, издал композиции. Но из этих композиций надо было выбрать сюжет – два, три, четыре изображения. Какой сюжет? Откуда? Почему именно эти изображения, а не десяток других? Но когда я приехал на место, когда разобрался в композициях – о, тогда эти сцены заиграли! Они стали бросаться в глаза! И вот тут-то пришлось окунуться в океан этнографии и фольклора. «Калевала» – несколько меньше, саамские сказки – больше. А жил я у Журавлевых...

      Тонко звенит ложечка в стакане с чаем. Подвывает вьюга над призрачным городом. В табачном дыму рука с папиросой рисует фигуры, стынущие сейчас под заносами снега на карельских скалах.


      * * *

      – Где устроитесь-то? – спросил Журавлев, когда обо всем было переговорено. – Выбирайте любой дом в деревне. У меня вот тесновато, да и дочка...

      – А может, на Бесовом Носу, на маяке?

      – В доме-то? А почему нельзя? Можно! Тетя Паша не живет сейчас, в деревне она... Куда они косить-то ушли? Внизу как будто и косят! Сейчас организуем...

      В самой деревне вместе с Журавлевыми и тетей Пашей, муж которой был смотрителем Бесоносовского маяка, жило всего три семьи. Когда-то большая рыбацкая деревня теперь пустовала. Несколько лет назад на Онежском озере был введен запрет на активный лов. Теперь о былом рыбацком промысле напоминали только высокие вороты, оставшиеся кое-где на берегу, которыми вытаскивали на песок большие карбасы, да несколько избушек, где по-прежнему висят снасти и куда прежние рыбаки приезжают на моторках с субботы на воскресенье как на отдых.

      Тетю Пашу, полную немолодую женщину с круглым и добрым лицом, мы нашли внизу, за деревней. Муж ее, облаченный в такую же выгоревшую тельняшку, как и Журавлев, оказался невысоким, щуплым мужичком с кроткими глазами и жилистыми худыми руками. В разговоре он участия не принимал, точил бруском косу, останавливаясь время от времени, чтобы поддакнуть своей супруге и улыбнуться. Видно было, что глава в семье здесь тетя Паша.

      – А что? Живите! – сразу откликнулась она на нашу просьбу. – Все равно летом дом пустой. Огонь-то сейчас не зажигаем – светло. Кровати две железные есть, а уж чем укрыться-одеться, я не знаю. Сенца разве что принесете? Там по-за жальником стог сметан...

      Жальник – это было то маленькое кладбище, которое мы видели внизу за деревней.

      – За молоком, если надо, ко мне приходите!. – крикнула нам уже вслед тетя Паша.

      Так мы поселились в доме у маяка, на самом конце Бесова Носа.

      За стенами шумело озеро. Оно было впереди, справа и слева; волны бежали назад, и весь дом, пустой, уютный и чистый, промытый и обдутый ветрами, казался похожим на каюту корабля, высоко взнесенную над палубой. Палубой служили скалы.

      На их гладкой, отшлифованной водой и ледниками поверхности, похожей на толстую и глянцевитую кожу доисторического чудища, в солнечных бликах от волн двигались и трепетали выбитые рисунки. Грациозные лоси с лосятами то выстраивались друг за другом, словно шли на водопой, то замирали, вытянув головы, настороженно прислушиваясь к чему-то опасному и неведомому. По глянцу камня, как по воде, скользили серые силуэты лодок с вертикальными черточками-гребцами, которые Гревингк принимал за бирки с пометами охотничьих трофеев. Рыбы, звери и птицы окружали серпы и диски с отходящими от них линиями-лучами, в которые упирались и настоящие солнечные лучи, рассыпаясь искрами. Маленькие человеческие фигурки то потрясали копьями, то били в бубны, то просто простирали руки, приветствуя солнце и все это великолепие такого воистину первозданного мира. А в центре, в окружении громадной ящерицы и налима, бессменных стражей подземного царства мертвых, словно выходя из глубокой трещины, нежилась на камне двухметровая фигура хозяина этих мест – Беса.

      Высокая белая башня маяка, поднимавшаяся рядом с домом, ещё больше подчеркивала какую-то оторванность этого места, его обособленность и нереальность. Казалось, маяк был здесь всегда, испокон веков, и между ним и магическими рисунками установилась особая связь, теряющаяся в тысячелетиях.

      С криком мимо окон проносились чайки.

      От этих знаков на камне начиналось все: счет времени; тропинки, проложенные вдоль рек и ручьев первыми обитателями Севера; глиняные фигурки, которые делала в Гриневе Ульяна Бабкина; свастики из оленьих рогов, вышитые на концах каргопольских полотенец; олень, выбегающий для ежегодного жертвоприношения каргополов в честь Ильи, да и сам Илья-громовик, солнечный бог, появлявшийся то в обличье Гелиоса, то Перуна – у каждого народа и в каждое время свой...

      Мы не были здесь одиноки. То приезжали рыбаки, то проходили по берегу туристы. Однажды вечером, когда ма сидели у костра, разложенного во впадине у самой водн., на Бесовом Носу появились двое мужчин. Один, лысый, небритый, курносый, с нарочито глуповатым взглядом Сократа, был в расстегнутой рубашке, с полуспущенным старым галстуком и в потертых закатанных до колен штанах. В одной руке у него была палка, в другой он держал изрядно стоптанные сандалеты. Спутник его, такой же высокий и худощавый, отличался более цивилизованным видом – в костюме и штиблетах.

      – Присаживайтесь! – пригласили мы их к костру. Походивший на Сократа шагнул вперед.

      – Спасибо. Полагаю, туристами будете? – спросил он, усаживаясь на обрубок бревна, который пододвинул ему Володя.

      Второй присел рядом. Володя возмутился.

      – Нет, какие же мы туристы? Работаем здесь... – На маяке или в деревне?

      Я счел нужным вмешаться.

      – Немного и туристы. Здесь, видите ли, наскальные изображения, петроглифы. Вот хотим познакомиться с ними. А вы, простите?

      – Кто мы с вами? – обратился лысый к своему спутнику. – Водогонщики и страстотерпцы, так я полагаю?

      Тот деликатно улыбнулся.

      – По-видимому, так, Виктор Викторович. Я надеюсь, наши юные друзья поверят вам на слово...

      – Я тоже надеюсь, – отозвался «Сократ». – И что же вы собираетесь делать с этими, с позволения сказать, петроглифами? Описывать их? Фотографировать? Приносить жертвы? «Жертвы приносит богам Одиссей хитроумный...»

      – Виктор Викторович, по обыкновению, говорит несколько иносказательно, – вступил в разговор его спутник. – Мы физики. И в то же время мы эти самые «водогонщики», как он выразился, Мы исследуем состав воды, а сюда завернули не только для проб, но и чтобы посмотреть на ваши петроглифы.

      – Так что вы им объясняете? Они, по-моему, все понимают и даже собираются предложить нам с вами чай, похожий на воду из Черной речки, которую вы сегодня с таким наслаждением выпаривали...

      – Э нет, чай у нас хороший! – возразил Володя, в последние дни взявший на себя обязанности завхоза и повара. – Это вы бросьте!

      – А зачем бросать, позвольте спросить? – парировал «Сократ», принимая из Володиных рук кружку. – Я лучше выпью его, если вы так настаиваете. Вот вы к нам приходите – у нас чай! А это бурда называется, а не чай... Все-таки, чем вы здесь, как бы это сказать, промышляете?

      Казалось, человек этот знал все. Трудно было привыкнуть к его коротким, отрывистым фразам, к скрытому юмору, который рождался от неожиданных сопоставлений, но ещё больше – к той широте знаний, которые носил он в себе. Раскрыв рты, спелеологи слушали его рассказы о пещерах Армении и Памира, где наш новый знакомый вел исследования нейтронного потока, но он уже успевал включиться в спор с художниками о преимуществах Феофана Грека перед Дионисием и «московской школы» перед «северными письмами». Одинаково легко он читал на память «Калевалу», поскольку она касалась этих петроглифов, «Илиаду» и Данте:

      – «На склоне дня в великом круге тени я очутился...» Все-таки художественное достоинство этой неолитической магии невелико! С еахарскими фресками или французскими пещерами не сравнить...

      – А почему же вы сюда приехали? – «наскакивали» на него Ирина с Володей.

      – А вы почему? Просто мне любопытно, и я всегда стараюсь узнать то, что еше не знаю. Естественное желание мыслящего существа. А здесь чувствуется эдакая кондовость, что ли, примитив формы. Все в мысль вложено. Знаете, как в раннем средневековье: такой монах, кряжистый, топорный, все по крестьянскому делу привык, а тут постиг идеи Фомы и тужится их выложить точнее. Не красиво, но точно, в камень, на века...


      * * *

      Так начиналась наша жизнь на Бесовом Носу. Каждое утро после завтрака, когда солнце выкатывалось из-за вершин лесистых холмов, мы расходились. Мы терялись в лабиринтах берега, где каждый искал и находил свое, отдаваясь воде и ветру, дышащему влажно и нежно среди бескрайней сини. Мы стали пленниками камня.

      Готовясь к встрече с петроглифами, Володя ещё в Каргополе купил в хозяйственном магазине два рулона обоев. Художник не мог смотреть спокойно на произведения его древних собратьев. Развернув грубую, шершавую бумагу на рисунках, он наскабливал с карандаша тонкую графитную пыль и втирал ее в лист плоскими, окатанными водой деревянными щепочками, которых много было среди камней на берегу. Работа требовала терпения и упорства. Постепенно, по мере того как бумага вдавливалась и облегала неровности скалы, проявлялся камень с его трещинами, выбоинами и рисунками, подобно тому как на листке фотографической бумаги, опущенной в проявитель, выступает, темнея, изображение. Следом за Володей занялась эстампажами Ирина. Люся уходила по берегу одна. Ее маленькая фигурка маячила на далеких мысах, и в бинокль было видно, как она сидит над водой, обхватив колени и уткнувшись в них подбородком.

      Изображения были на всех соседних мысах и скалах. На север по берегу они уходили далеко, до Пери-носа и Карецкого Носа; на юге выдвигался в озеро крутой и высокий мыс Кладовец, закрывавший устье Черной речки, где стояла экспедиция физиков. Найти рисунки не всегда было легко. Иногда их прикрывали разросшиеся пятна лишайников; иногда, полустертые временем, они терялись среди естественного рисунка камня. Приходилось осматривать каждый валун, каждую подходящую для рисунка плиту, искать нужный наклон, освещение, чтобы изображения «вышли» из камня.

      Скользит нога по влажным глыбам, сдирает пелену мха. Скат переходит в обрыв. С шумом разбивается волна, обдавая брызгами. Цепляясь за еле заметные выступы, перемахиваешь с камня на камень, балансируешь на мокром бревне, намертво заклиненном в щели. И пока рука ползет по скале, цепляясь за выбоины, вдруг возникает перед тобой длинная лодка с головой лося на носу, с червячками-фигурками. Плывет по камню в свое тысячелетнее плавание. А выше – лебедь, большой, длинношеий, с дугами по телу – то ли сложенные крылья, то ли радуга... А ведь проходил я уже здесь, и смотрел, и не видел!

      Прав был Лаушкин: колдовство! И все потому, что приходил или слишком рано, когда тень закрывала рисунок, или слишком поздно, когда солнце бросало лучи отвесно, скрадывая контуры изображения, как бы «размазывая» его. Нет, только в определенный час, когда лучи ползут по скале, цепляясь за каждый бугорок, наливая тенью, словно тушью, оспины выбоин, – только тогда пробуждается к жизни неолитический рисунок. Все учтено тысячелетия назад. Чудеса должны ошеломлять...

      Ленивое рассыпчатое солнце колышется на мелкой зяби заливов. Кричат чайки. Осыпается песок на склонах дюн. Километровые пляжи связывают скалистые мысы. В песке, полузарытые прибоем, лежат белые, ошкуренные и вымытые водой бревна. Они влажны, и, когда их пригревает солнце, острый запах мокрой древесины примешивается к мягкому, какому-то бархатному запаху воды и пряному – смолы и опадающей хвои. Цепочкой вдоль кромки прибоя протянулись твои вчерашние следы. Иногда их перекрывают звериные: вот лисица пробегала, подходил к воде и заковылял прочь барсук. Крестики птичьих лап отпечатались во вмятинах каблука.

      В такие минуты особенно остро чувствуешь слитность прошлого с настоящим, ощущаешь спокойное единство природы, частью которой являешься и ты сам, как этот камень, оседающий в берег, птица, парящая над водой и лесом, дерево, что прорастает корнями в глубину, к невидимым родникам, которые его питают. Быть может, ещё никогда в истории не была так сильно, так ощутимо нужна человеку природа, как в наше время. Она живет воспоминанием в нашей крови, порой слишком густой и тяжелой, чтобы с легкостью струиться в теле, делая его сильным и быстрым, отзывающимся на шорох зверя, вскрик птицы, острое пение стрелы. И подобно тому как с нежностью и затаенной завистью смотрит взрослый на ребенка, возвращаясь к воспоминаниям детства, так и эти молчаливые памятники детства человечества влекут к себе современного человека, чтобы ещё раз ощутить связь настоящего с давно минувшим, найти в себе силы, ещё не проявленные, но необходимые в завтрашнем дне...

      Слева от меня, на мысу Кладовец, среди камней появляется человеческая фигурка. Это наш «Сократ» – Виктор Викторович. На этот раз он один, без своего спутника. Мне видно, как он медленно обходит камни, останавливается, вглядывается, потом наклоняется и трогает камень. Значит, увидел рисунок. Почему-то обязательно хочется провести рукой по каменным выбоинам, словно проверить, действительно ли существует то, что видишь. А может быть, вот в этом прикосновении к камню каждый хочет почувствовать именно ту древность, о которой я говорил?

      Я – человек. Со мною мир. Я – в нем. Мы спаяны неповторимой связью, Нас озаряло солнечным огнем, Обрызгивало уличною грязью. Живой поток вокруг меня шумел. Я – миру помогал в его движенье! Пускай не что хотел, – но что сумел Я выполнил в предельном напряженье...

      Вчера Чердынцев читал мне эти стихи на Пери-носе. Читал много своих стихов, в том числе и эти.

      Физик, пользующийся мировой известностью, открывший новый элемент в природе, определяющий закономерности вспышек сверхновых звезд, – и ему, так же как Володе и Ирине, как Лаушкину, мне и многим другим, тоже нужно было попасть в один из дней своей жизни сюда, прикоснуться к мысли, выбитой на камне первобытным человеком, чтобы она не затерялась, не угасла, оплодотворив если не мозг, то сердце.

      Мне видно, как сейчас он присел на камень, достал блокнот и что-то записывает. Может быть, мысли о новом эксперименте; может быть, стихи. И осторожно, чтобы не быть замеченным, я ухожу дальше по берегу.

      От мыса к мысу, от рисунка к рисунку. Расшифровка Лаушкина дала им новую жизнь, и они звучат для меня то напевами рун «Калевалы», то строками саамских сказок, из которых ленинградский ученый составлял и реконструировал почти исчезнувшие мифы.

      Вот лунный серп и человеческая фигурка. Человек попал в капкан? Нет, конечно. Это ведьма, которая захотела похитить месяц и навсегда осталась прикованной к нему. С лебедями сложнее. У саамов лебеди с темными полосами в оперении считались духами усопших, выходцами из царства мертвых. Эти полосы-дуги есть на изображениях. А в «Калевале» лебедь Туони – лебедь смерти.

      Длинные лодки с головами лосей – ладьи мертвых, отправляющихся в свое последнее путешествие к закату, в подземную страну, куда каждый день сходит солнце. «Берегом мертвых» было это святилище. Все, что внизу – под землей, под водой, за горизонтом, – все это находилось в ведении хтонических божеств, божеств подземного мира. На этих скалах приносили им жертвы, горели костры, глухо рокотали бубны и кружились в пляске шаманы. В озеро, на закат, отправлялись отсюда погребальные ладьи с телами умерших соплеменников, и отсюда же вслед за ними плыли с их душами призрачные ладьи, выбитые на скалах.

      Домысел? Нет. Это даже не повторение того, что этнографы встречали у многих народов. «Остров мертвых» есть и на Онежском озере. На северо-западе от Бесова Носа, где опускается в воду солнце, на Оленьем острове, рядом с Кижами В. И. Равдоникас раскопал неолитический могильник. Видимо, там хоронили своих покойников люди, сделавшие Бесов Нос святилищем. В погребениях Оленеостровского могильника были найдены даже остатки магических жезлов, украшенных костяными лосиными головами, как раз таких, что изображены здесь, на скалах Бесова Носа.

      Но «берег мертвых» был и берегом живых. Для тех людей смерть казалась не концом жизни, а лишь переходом из мира видимого в мир более значительный и могущественный. Продолжалась жизнь рода, в котором мертвые, живые и ещё не родившиеся члены были связаны прочными магическими узами... Чем больше бродил я среди петроглифов, тем больше убеждался, что самым удивительным, самым интересным открытием Лаушкина были не параллели мифов, не расшифровка отдельных рисунков и сцен, а вот это единство жизни и смерти в сознании первобытного человека. Здесь приносили жертвы богам смерти, но чтили солнце, вечного бога жизни, ежедневно сходившего под воду, чтобы согреть и осветить пленников подземного царства. Солнце умирало, чтобы воскреснуть. Люди в шкурах, с копьями и каменными кинжалами следили за бегом сверкающего диска по небу и слагали легенды о бойце-охотнике, воскресающем и умирающем, не зная, что в это же время за тысячи километров от красно-бурых скал, на берегу широкой и мутной реки, вокруг которой раскинулись пышущие жаром каменные пустыни, обнаженные люди в набедренных повязках славят в гимнах это же солнце – царя Озириса, точно так же спускающегося в подземный мир и воскресающего для жизни...

      Каждый вечер я отправлялся встречать закат на Пери-нос. Чтобы попасть туда, сначала надо было идти по скользким «бараньим лбам», перелезать через выброшенные на скалы коряги, потом идти по длинному песчаному пляжу, к которому подступали крутые лесистые склоны дюн, карабкаться по обрывам, снова спускаться к воде. Наконец я выходил на небольшой, очень низкий мыс, расположенный почти посредине между Бесовым и Карецким Носом. На скалах Пери-носа было больше всего рисунков, и Лаушкин считал, что здесь находилось главное святилище Солнца, в противоположность Бесову Носу, где все персонажи петроглифов прямо или косвенно связаны были с миром подземных богов. Здесь не было изображения Беса, не было стражей подземного царства и потусторонних лебедей. Зато было много солярных знаков и человеческих фигурок. Они сохранились не все: перед войной лучшие композиции были перевезены в Эрмитаж и Петрозаводский музей. Естественно, при взламывании многие рисунки были вообще уничтожены.

      Но одна маленькая композиция сохранилась. Здесь в небольшом естественном углублении скалы первобытный гравер поместил несколько фигур: бегущий лось, лягушка, словно привязанная к его ноге, сзади человек, взмахнувший топором или дубинкой, которая уже вырвалась у него из рук, а внизу неправильной формы овал с отростками. Этот рисунок помог Лаушкину написать одну из самых блестящих глав в его работе – «Преступление и наказание лягушки».

      Композиционная связь всех персонажей была ясна с первого взгляда. Сцена предполагала сюжет, хорошо известный художнику и зрителям. Но где его найти? Где искать остатки мифа, легшего в основу композиции? Оказывается, не все исчезло бесследно. Самым важным, но не самым трудным было определить возможное значение этих персонажей в системе мировоззрения неолитического человека, доказать, что лось – здесь не просто животное, что лягушка – именно лягушка, а не собака, как считали некоторые исследователи; и не просто лягушка, а божество подземного мира, и так далее. И вот только когда все было сделано, когда встали на свои места персонажи загадочного действа, начался поиск. Надо было найти литературную параллель, где точно так же участвовало бы солнечное божество (лось), мифический герой (человек), силы зла и тьмы (лягушка), освобождение солнца (как явствует из композиции) при помощи оружия (топора) и фигурировал бы очаг-солнце (овал с отростками-лучами).

      Сложно? Невероятно сложно. Шанс удачи сводится к нулю. И в то же время слишком четкий сюжет, чтобы он мог совсем исчезнуть. Ведь другие сохранились!

      Канву первоначального мифа ученому удалось восстановить по трем вариантам одной саамской сказки.

      Лягушка с дочерью – подземные боги, боги смерти и холода, – похитили солнце. На земле воцарилась тьма. Не стало пищи. От холода начали гибнуть и люди, и животные. Но брат жены Солнца, молодой охотник, настиг похитителей, освободил пленника, дочь лягушки сжег в очаге, а лягушку предал следующей каре. Он привязал ее к ноге лося, и тот в стремительном беге по скалам разорвал похитительницу на части (лось – ездовое животное Солнца и поэтому часто изображается вместо Солнца). Победа света над мраком, жизни над смертью – вот смысл древнего мифа.

      Мелкими оспинами на красном граните нанесен рисунок. Над ним трудились, его выбивали тупившимися каменными отбойниками. Человек стоял на коленях, ему было неудобно и трудно, он был напряжен от внимания, чтобы выбить все точно, не исказить контуров. Раздавался стук камня, летели мелкие осколки кварца и шпата, художник отирал пот со лба и славил молодого охотника и Солнце.

      Солнце опускалось за его спиной, и он торопился кончить работу, чтобы, прежде чем уйти за горизонт, в царство ночи, Солнце и впрямь могло увидеть и вспомнить, что все это уже было, что люди, дети его, тоже борются вместе с ним за свет, за тепло, за жизнь и в этой борьбе всегда готовы прийти ему на помощь...

      Садилось солнце. От бликов на волне, скользящих по камню, вспыхивали и мигали кристаллики в граните, и казалось, что шевелятся и двигаются изображения: перебирает ногами лось в беге, колышется топор, взнесенный над лягушкой, творится магическое действо на закате. И я подумал тогда, что этот миф, быть может, самый последний из всех запечатленных на онежских скалах. Нет, не потому, что рисунок его отличается по стилю от других изображений, хотя будущий исследователь онежских петроглифов найдет здесь «пласты», относящиеся к разным периодам жизни святилища, найдет стилистические особенности, меняющуюся технику выбивки и многое другое. Я подумал, что этот миф отмечает закат древних богов, конец их всевластия и произвола, потому что впервые человек начинает вести свою родословную не от зверей, камней и растений, а от самого Солнца – далекого и радостного светила. Он отбирает у богов власть, становится вершителем их судеб, спасая порой от гибели, или, наоборот, низвергает и уничтожает, подчиняя себе мир.

      Этот мифический охотник открывал «век героев». И не столько мольбой, заклинанием, сколько благосклонным разрешением и повелением звучали в его устах руны «Калевалы»:


      По утрам вставай ты, солнце,
      С нынешнего дня вовеки!
      Каждый день приветствуй счастьем,
      Чтоб росло богатство наше,
      Чтоб к нам в руки шла добыча,
      К нашим удочкам шла рыба!
      Ты ходи благополучно,
      На пути своем блаженствуй,
      В красоте кончай дорогу,
      Отдыхай с отрадой ночью!
     

      * * *

      Незаметно подошел день отъезда. Кончалось недолгое северное лето. Стали темнее ночи, задули ветры, и в зеленом водовороте тайги обозначились желтовато-красные россыпи первых осенних листьев. В заливах, в камышах за островками каждое утро замечали мы новые стайки гусей и уток. Пора было уезжать.

      Уложены и вынесены на крыльцо рюкзаки. Подметены полы в пустом доме. К двери, как принято здесь, приставлена палочка: никого нет, дом пуст. Последний раз собрались на берегу возле Беса. За эти дни мы привыкли к нему и к его спутникам, совсем не грозным и не страшным – старым, дряхлым богам, смирившимся со своей участью возбуждать лишь любопытство, смешанное с почтением к старости. Такова участь всех богов. Мы вторглись к ним из другого мира и другого времени. И все-таки они были благосклонны к нам. Так пусть и дальше хранят они этот уголок земли человеческой! Нам было хорошо – пусть будет хорошо и другим...

      По лесной тропинке, обходя разноцветные глыбы, перешагивая через поваленные деревья, поднимаемся вверх, к деревне. Останавливаемся, оглядываемся назад, чтобы унести с собой в памяти эти скалы, прибой, одинокую башню маяка, вырастающую вслед за нами из таежного бурелома.

      Возле своего дома поджидает нас Журавлев.

      – Снова в путь? Вот и мне тоже скоро перебираться. Кажется, что бросаешь? Лес да камень. Озеро и в Шале есть. А не хочется уезжать отсюда! Ну провожу вас...

      Накануне мы узнали, что ночью с лесоучастка в Шалу пойдет катер. Маленький, крутобокий, он каждый день проходил мимо нас, переваливаясь на волне и лавируя между подводными камнями. На нем мы и решили отправиться, чтобы поспеть к пароходу, идущему в Петрозаводск.

      Озеро встретило нас штормом.

      Содрогается железная палуба. Хищно, расчетливо бьет волна – в скулы, в борт, чтобы смять, опрокинуть, бросить на камни. Надрывается двигатель. Вспыхивающие гребни катятся из темноты разъяренного Онего. Белой свечкой во тьме проплывает по правому берегу маяк. Спит Бесов Нос. Спят последние обитатели деревни. Прощайте, тетя Паша, Журавлев, прощай, Бес, прощай, Север! Встретим ли мы вас еще? Так ли радостно будет это свидание, или время успеет изменить нас всех, сотрет очарование этих дней, проложит в будущее новые дороги и тропы? Чем мерить само это время – вчерашним, сегодняшним или только завтрашним твоим днем?

      Конус света от автомобильных фар медленно сползает по склону горы. Физики тоже покидают сегодня свой лагерь. С ними мы встретимся: записаны адреса и телефоны рядом со стихами и анализами проб. Они измеряют время галактик подсчетом распадающихся атомных ядер. Но как бы ни были разны наши пути по жизни, одни устремления, одни желания и чувства связывают всех людей – и тех, что уже были, и тех, что ещё будут на этой земле.

      И снова мысли возвращаются к прошедшим дням, к этим лесам и скалам, к синим каменистым речкам – к Северу, сложному, суровому, прекрасному, с которым успел сжиться и который успел полюбить. Смог ли понять? На это сразу не дашь ответа. Сложной, порой трагичной была история этого края, и мы ещё только начинаем разбираться в ней. Но – жив ещё Север. Словно рухнуло старое дерево, то, которым под конец его жизни со стороны залюбовались. А корень крепок. Издали, может, и не заметно, но вот так, лицом к лицу, видишь, что вместо одного ствола десятки новых поднимаются. Только забывать о них нельзя: каждому дереву внимание и уход нужен. Чтобы не ломали и не выкручивали новые побеги резкие ветры, не обсекал их мороз и засуха. И пойдет в рост, зазеленеет, зацветет, раскинет дерево жизни крону, принося плоды, обильные и драгоценные!

      Трудно все это уложить красиво и складно. Да и не нужно, наверное. Важно понять и почувствовать, принять как необходимость. Не только для Севера – необходимость для нас самих.

      Все мы искатели синей птицы и своего цветка папоротника. Непохоже, по-разному складываются наши судьбы, наши дороги. Но все они на одной земле и освещены одним солнцем. И все-таки для каждого есть свой край, уголок, клочок земли, где цветы душистее, а солнце ярче, чем где бы то ни было. Как происходит его открытие, его узнавание? Не знаю. Вероятно, в поиске. Мне кажется, именно об этом писал Антуан де Сент-Экзюпери, человек, острее, чем кто-либо, ощущавший единство и братство людей: «В чем же истина человека? Истина не лежит на поверхности. Если на этой почве, а не на какой-то другой апельсиновые деревья пускают крепкие корни и приносят щедрые плоды, значит, для апельсиновых деревьев эта почва и есть истина. Если именно эта религия, эта культура, эта мера вещей, эта форма деятельности, а не какая-либо иная дают человеку ощущение душевной полноты, могущества, которого он в себе и не подозревал, значит, именно эта мера вещей, эта культура, эта форма деятельности и есть истина человека.

      Когда мы осмыслим свою роль на земле, пусть самую скромную и незаметную, тогда лишь мы будем счастливы. Тогда лишь мы сможем жить и умирать спокойно, ибо то, что дает смысл жизни, дает смысл и смерти».
 


К титульной странице
Назад