1
У-у-у-у-у-гу-гуг-гуу! О, гляньте на меня, я поги-
баю. Вьюга в подворотне ревет мне отходную, и я вою с
ней. Пропал я, пропал. Негодяй в грязном колпаке - по-
вар столовой нормального питания служащих центрального
совета народного хозяйства - плеснул кипятком и обварил
мне левый бок. Какая гадина, а еще пролетарий. Господи,
боже мой - как больно! До костей проело кипяточком. Я
теперь вою, вою, да разве воем поможешь.
Чем я ему помешал? Неужели я обожру совет народно-
го хозяйства, если в помойке пороюсь? Жадная тварь! Вы
гляньте когда-нибудь на его рожу: ведь он поперек себя
шире. Вор с медной мордой. Ах, люди, люди. В полдень
угостил меня колпак кипятком, а сейчас стемнело, часа
четыре приблизительно пополудня, судя по тому, как лу-
ком пахнет из пожарной пречистенской команды. Пожарные
ужинают кашей, как вам известно. Но это - Последнее де-
ло, вроде грибов. Знакомые псы с Пречистенки, впрочем,
рассказывали, будто бы на Неглинном в ресторане "бар"
жрут дежурное блюдо - грибы, соус пикан по 3 р. 75 к.
порция. Это дело на любителя все равно, что калошу ли-
зать... У-у-у-у-у...
Бок болит нестерпимо, и даль моей карьеры видна
мне совершенно отчетливо: завтра появятся язвы и, спра-
шивается, чем я их буду лечить? Летом можно смотаться в
сокольники, там есть особенная, очень хорошая трава, а
кроме того, нажрешься бесплатно колбасных головок, бу-
маги жирной набросают граждане, налижешься. И если бы
не грымза какая-то, что поет на лугу при луне - "милая
аида" - так, что сердце падает, было бы отлично. А те-
перь куда пойдешь? Не били вас сапогом? Били. Кирпичом
по ребрам получали? Кушано достаточно. Все испытал, с
судьбой своей мирюсь и, если плачу сейчас, то только от
физической боли и холода, потому что дух мой еще не
угас... Живуч собачий дух.
Но вот тело мое изломанное, битое, надругались над
ним люди достаточно. Ведь главное что - как врезал он
кипяточком, под шерсть проело, и защиты, стало быть,
для левого бока нет никакой. Я очень легко могу полу-
чить воспаление легких, а, получив его, я, граждане,
подохну с голоду. С воспалением легких полагается ле-
жать на парадном ходе под лестницей, а кто же вместо
меня, лежащего холостого пса, будет бегать по сорным
ящикам в поисках питания? Прохватит легкое, поползу я
на животе, ослабею, и любой спец пришибет меня палкой
насмерть. И дворники с бляхами ухватят меня за ноги и
выкинут на телегу...
Дворники из всех пролетариев - самая гнусная
мразь. Человечьи очистки самая низшая категория. Повар
попадается разный. Например - покойный Влас с Пречис-
тенки. Скольким он жизнь спас. Потому что самое главное
во время болезни перехватить кус. И вот, бывало, гово-
рят старые псы, махнет Влас кость, а на ней с осьмушку
мяса. Царство ему небесное за то, что был настоящая
личность, барский повар графов Толстых, а не из совета
нормального питания. Что они там вытворяют в нормальном
питании - уму собачьему непостижимо. Ведь они же, мер-
завцы, из вонючей солонины щи варят, а те, бедняги, ни-
чего и не знают. Бегут, жрут, лакают.
Иная машинисточка получает по Их разряду четыре с
половиной червонца, ну, правда, любовник ей фильдепер-
совые чулочки подарит. Да ведь сколько за этот фильде-
перс ей издевательств надо вынести. Ведь он ее не ка-
ким-нибудь обыкновенным способом, а подвергает фран-
цузской любви. С... эти французы, между нами говоря.
Хоть и лопают богато, и все с красным вином. Да... При-
бежит машинисточка, ведь за 4,5 червонца
в бар не пойдешь. Ей и на кинематограф не хватает,
а кинематограф у женщины единственное утешение в жизни.
Дрожит, морщится, а лопает... Подумать только: 40 копе-
ек из двух блюд, а они оба эти блюда и пяти алтынного
не стоят, потому что остальные 25 копеек завхоз уворо-
вал. А ей разве такой стол нужен? У нее и верхушка пра-
вого легкого не в порядке и женская болезнь на фран-
цузской почве, на службе с нее вычли, тухлятиной в сто-
ловой накормили, вот она, вот она... Бежит в подворотню
в любовниковых чулках. Ноги холодные, в живот дует, по-
тому что шерсть на ней вроде моей, а штаны она носит
холодные, одна кружевная видимость. Рвань для любовни-
ка. Надень-ка она фланелевые, попробуй, он и заорет: до
чего ты неизящна! Надоела мне моя матрена, намучился я
с фланелевыми штанами, теперь пришло мое времечко. Я
теперь председатель, и сколько ни накраду - все на
женское тело, на раковые шейки, на абрау-дюрсо. Потому
что наголодался я в молодости достаточно, будет с меня,
а загробной жизни не существует.
Жаль мне ее, жаль! Но самого себя мне еще больше
жаль. Не из эгоизма говорю, о нет, а потому что мы
действительно не в равных условиях. Ей-то хоть дома
тепло, ну а мне, а мне... Куда пойду? У-у-у-у-у!..
- Куть, куть, куть! Шарик, а Шарик... Чего ты ску-
лишь, бедняжка? Кто тебя обидел? Ух...
Ведьма сухая метель загремела воротами и помелом
с'ездила по уху барышню. Юбчонку взбила до колен, обна-
жила кремовые чулочки и узкую полосочку плохо стиранно-
го кружевного бельишка, задушила слова и замела пса.
Боже мой... Какая погода... Ух... И живот болит.
Это солонина! И когда же это все кончится?
Наклонив голову, бросилась барышня в атаку, прор-
валась в ворота, и на улице начало ее вертеть, вертеть,
раскидывать, потом завинтило снежным винтом, и она про-
пала.
А пес остался в подворотне и, страдая от изуродо-
ванного бока, прижался к холодной стене, задохся и
твердо решил, что больше отсюда никуда не пойдет, тут и
сдохнет в подворотне. Отчаяние повалило его. На душе у
него было до того больно и горько, до того одиноко и
страшно, что мелкие собачьи слезы, как пупырыши, выле-
зали из глаз и тут же засыхали. Испорченный бок торчал
свалявшимися промерзшими комьями, а между ними глядели
красные зловещие пятна обвара. До чего бессмысленны,
тупы, жестоки повара. - "Шарик" она назвала его... Ка-
кой он к черту "Шарик"? Шарик - это значит круглый,
упитанный, глупый, овсянку жрет, сын знатных родителей,
а он лохматый, долговязый и рваный, шляйка поджарая,
бездомный пес. Впрочем, спасибо на добром слове.
Дверь через улицу в ярко освещенном магазине хлоп-
нула и из нее показался гражданин. Именно гражданин, а
не товарищ, и даже - вернее всего, - господин. Ближе -
яснее - господин. А вы думаете, я сужу по пальто?
Вздор. Пальто теперь очень многие и из пролетариев но-
сят. Правда, воротники не такие, об этом и говорить не-
чего, но все же издали можно спутать. А вот по глазам -
тут уж и вблизи и издали не спутаешь. О, глаза значи-
тельная вещь. Вроде барометра. Все видно у кого великая
сушь в душе, кто ни за что, ни про что может ткнуть
носком сапога в ребра, а кто сам всякого боится. Вот
последнего холуя именно и приятно бывает тяпнуть за ло-
дыжку. Боишься - получай. Раз боишься - значит сто-
ишь... Р-р-р... Гау-гау...
Господин уверенно пересек в столбе метели улицу и
двинулся в подворотню. Да, да, у этого все видно. Этот
тухлой солонины лопать не
станет, а если где-нибудь ему ее и подадут, подни-
мет такой скандал, в газеты напишет: меня, Филиппа Фи-
липповича, обкормили.
Вот он все ближе и ближе. Этот ест обильно и не
ворует, этот не станет пинать ногой, но и сам никого не
боится, а не боится потому, что вечно сыт. Он умствен-
ного труда господин, с французской остроконечной бород-
кой и усами седыми, пушистыми и лихими, как у французс-
ких рыцарей, но запах по метели от него летит скверный,
больницей. И сигарой.
Какого же лешего, спрашивается, носило его в коо-
ператив Центрохоза? Вот он рядом... Чего ждет?
У-у-у-у... Что он мог покупать в дрянном магазинишке,
разве ему мало охотного ряда? Что такое? Колбасу. Гос-
подин, если бы вы видели, из чего эту колбасу делают,
вы бы близко не подошли к магазину. Отдайте ее мне.
Пес собрал остаток сил и в безумии пополз из под-
воротни на тротуар. Вьюга захлопала из ружья над голо-
вой, взметнула громадные буквы полотняного плаката
"возможно ли омоложение?".
Натурально, возможно. Запах омолодил меня, поднял
с брюха, жгучими волнами стеснил двое суток пустующий
желудок, запах, победивший больницу, райский запах руб-
леной кобылы с чесноком и перцем. Чувствую, знаю - в
правом кармане шубы у него колбаса. Он надо мной. О,
мой властитель! Глянь на меня. Я умираю. Рабская наша
душа, подлая доля!
Пес пополз, как змея, на брюхе, обливаясь слезами.
Обратите внимание на поварскую работу. Но ведь вы ни за
что не дадите. Ох, знаю я очень хорошо богатых людей! А
в сущности - зачем она вам? Для чего вам гнилая лошадь?
Нигде, кроме такой отравы не получите, как в моссель-
проме. А вы сегодня завтракали, вы, величина мирового
значения, благодаря мужским половым железам. У-у-у-у...
Что же это делается на белом свете? Видно, помирать-то
еще рано, а отчаяние - и подлинно грех. Руки ему ли-
зать, больше ничего не остается.
Загадочный господин наклонился к псу, сверкнул зо-
лотыми ободками глаз и вытащил из правого кармана белый
продолговатый сверток. Не снимая коричневых перчаток,
размотал бумагу, которой тотчас же овладела метель, и
отломил кусок колбасы, называемой "особая краковская".
И псу этот кусок. О, бескорыстная личность! У-у-у!
- Фить-фить, - посвистал господин и добавил стро-
гим голосом: - бери! Шарик, Шарик!
Опять Шарик. Окрестили. Да называйте как хотите.
За такой исключительный ваш поступок.
Пес мгновенно оборвал кожуру, с всхлипыванием
вгрызся в краковскую и сожрал ее в два счета. При этом
подавился колбасой и снегом до слез, потому что от жад-
ности едва не заглотал веревочку. Еще, еще лижу вам ру-
ку. Целую штаны, мой благодетель!
- Будет пока что... - Господин говорил так отры-
висто, точно командовал. Он наклонился к Шарику, пытли-
во глянул ему в глаза и неожиданно провел рукой в пер-
чатке интимно и ласково по Шарикову животу.
- А-га, - многозначительно молвил он, - ошейника
нету, вот и прекрасно, тебя-то мне и надо. Ступай за
мной. - Он пощелкал пальцами.
- Фить-фить!
За вами идти? Да на край света. Пинайте меня ваши-
ми фетровыми ботиками, я слова не вымолвлю.
По всей пречистенке сияли фонари. Бок болел нес-
терпимо, но Шарик временами забывал о нем, поглощенный
одной мыслью - как бы не утерять в сутолоке чудесного
видения в шубе и чем-нибудь выразить ему любовь и пре-
данность. И раз семь на протяжении пречистенки до обу-
хова переулка он ее выразил. Поцеловал в ботик у мерт-
вого переулка, расчищая дорогу,
диким воем так напугал какую-то даму, что она села
на тумбу, раза два подвыл, чтобы поддержать жалость к
себе.
Какой-то сволочной, под сибирского деланный
кот-бродяга вынырнул из-за водосточной трубы и, несмот-
ря на вьюгу, учуял краковскую. Шарик света не взвидел
при мысли, что богатый чудак, подбирающий раненых псов
в подворотне, чего доброго и этого вора прихватит с со-
бой, и придется делиться моссельпромовским изделием.
Поэтому на кота он так лязгнул зубами, что тот с шипе-
нием, похожим на шипение дырявого шланга, забрался по
трубе до второго этажа. - Ф-р-р-р... Га..У! Вон! Не на-
пасешься моссельпрома на всякую рвань, шляющуюся по
пречистенке.
Господин оценил преданность и у самой пожарной ко-
манды, у окна, из которого слышалось приятное ворчание
волторны, наградил пса вторым куском поменьше, золотни-
ков на пять.
Эх, чудак. Подманивает меня. Не беспокойтесь! Я и
сам никуда не уйду. За вами буду двигаться куда ни при-
кажете.
- Фить-фить-фить! Сюда!
В обухов? Сделайте одолжение. Очень хорошо извес-
тен нам этот переулок.
Фить-фить! Сюда? С удово... Э, нет, позвольте.
Нет. Тут швейцар. А уж хуже этого ничего на свете нет.
Во много раз опаснее дворника. Совершенно ненавистная
порода. Гаже котов. Живодер в позументе.
- Да не бойся ты, иди.
- Здравия желаю, Филипп Филиппович.
- Здравствуй, Федор.
Вот это - личность. Боже мой, на кого же ты нанес-
ла меня, собачья моя доля! Что это за такое лицо, кото-
рое может псов с улицы мимо швейцаров вводить в дом жи-
лищного товарищества? Посмотрите, этот подлец - ни зву-
ка, ни движения! Правда, в глазах у него пасмурно, но,
в общем, он равнодушен под околышем с золотыми галуна-
ми. Словно так и полагается. Уважает, господа, до чего
уважает! Ну-с, а я с ним и за ним. Что, тронул? Выкуси.
Вот бы тяпнуть за пролетарскую мозолистую ногу. За все
издевательства вашего брата. Щеткой сколько раз морду
уродовал мне, а?
- Иди, иди.
Понимаем, понимаем, не извольте беспокоится. Куда
вы, туда и мы. Вы только дорожку указывайте, а я уж не
отстану, несмотря на отчаянный мой бок.
С лестницы вниз:
- Писем мне, Федор, не было?
Снизу на лестницу почтительно:
- Никак нет, Филипп Филиппович (интимно вполголоса
вдогонку), - а в третью квартиру жилтоварищей вселили.
Важный песий благотворитель круто обернулся на
ступеньке и, перегнувшись через перила, в ужасе спро-
сил:
- Ну-у?
Глаза его округлились и усы встали дыбом.
Швейцар снизу задрал голову, приладил ладошку к
губам и подтвердил:
- Точно так, целых четыре штуки.
- Боже мой! Воображаю, что теперь будет в кварти-
ре. Ну и что ж они?
- Да ничего-с.
- А Федор Павлович?
- За ширмами поехали и за кирпичом. Перегородки
будут ставить.
- Черт знает, что такое!
- Во все квартиры, Филипп Филиппович, будут все-
лять, кроме вашей. Сейчас собрание было, выбрали новое
товарищество, а прежних - в шею.
- Что делается. Ай-яй-яй... Фить-фить.
Иду-с, поспеваю. Бок, изволите ли видеть, дает се-
бя знать. Разрешите лизнуть сапожок.
Галун швейцара скрылся внизу. На мраморной площад-
ке повеяло теплом от труб, еще раз повернули и вот -
бельэтаж.
2.
Учиться читать совершенно ни к чему, когда мясо и
так пахнет за версту. Тем не менее (ежели вы проживаете
в Москве, и хоть какие-нибудь мозги у вас в голове име-
ются), вы волей-неволей научитесь грамоте, притом безо
всяких курсов. Из сорока тысяч московских псов разве уж
какой-нибудь совершенный идиот не сумеет сложить из
букв слово "колбаса".
Шарик начал учиться по цветам. Лишь только испол-
нилось ему четыре месяца, по всей москве развесили зе-
лено-голубые вывески с надписью мспо - мясная торговля.
Повторяем, все это ни к чему, потому что и так мясо
слышно. И путаница раз произошла: равняясь по голубова-
тому едкому цвету, Шарик, обоняние которого зашиб бен-
зинным дымом мотор, вкатил вместо мясной в магазин
электрических принадлежностей братьев голубизнер на
мясницкой улице. Там у братьев пес отведал изолирован-
ной проволоки, она будет почище извозчичьего кнута.
Этот знаменитый момент и следует считать началом Шари-
ковского образования. Уже на тротуаре тут же Шарик на-
чал соображать, что "голубой" не всегда означает "мяс-
ной" и, зажимая от жгучей боли хвост между задними ла-
пами и воя, припомнил, что на всех мясных первой слева
стоит золотая или рыжая раскоряка, похожая на санки.
Далее, пошло еще успешней. "А" он выучил в "глав-
рыбе" на углу моховой, потом и "б" - подбегать ему было
удобнее с хвоста слова "рыба", потому что при начале
слова стоял милиционер.
Изразцовые квадратики, облицовывавшие угловые мес-
та в москве, всегда и неизбежно означали "сыр". Черный
кран от самовара, возглавлявший слово, обозначал бывше-
го хозяина "чичкина", горы голландского красного, зве-
рей приказчиков, ненавидевших собак, опилки на полу и
гнуснейший дурно пахнущий бакштейн.
Если играли на гармошке, что было немногим лучше
"милой аиды", и пахло сосисками, первые буквы на белых
плакатах черезвычайно удобно складывались в слово "неп-
рили...", Что означало "неприличными словами не выра-
жаться и на чай не давать". Здесь порою винтом закипали
драки, людей били кулаком по морде, - иногда, в редких
случаях, - салфетками или сапогами.
Если в окнах висели несвежие окорока ветчины и ле-
жали мандарины... Гау-гау... Га... Строномия.Если тем-
ные бутылки с плохой жидкостью... Ве-и-ви-на-а-вина...
Елисеевы братья бывшие.
Неизвестный господин, притащивший пса к дверям
своей роскошной квартиры, помещавшейся в бельэтаже,
позвонил, а пес тотчас поднял глаза на большую, черную
с золотыми буквами карточку, висящую сбоку широкой,
застекленной волнистым и розовым стеклом двери. Три
первых буквы он сложил сразу: пэ-ер-о "про". Но дальше
шла пузатая двубокая дрянь, неизвестно что означающая.
"Неужто пролетарий"? Подумал Шарик с удивлением...
"Быть этого не может". Он поднял нос кверху, еще раз
обнюхал шубу и уверенно подумал:
Нет, здесь пролетарием не пахнет. Ученое слово, а
бог его знает что оно значит.
За розовым стеклом вспыхнул неожиданный и радост-
ный свет, еще более оттенив черную карточку. Дверь со-
вершенно бесшумно распахнулась, и молодая красивая жен-
щина в белом фартучке и кружевной наколке предстала пе-
ред псом и его господином. Первого из них обдало бо-
жественным теплом, и юбка женщины запахла, как ландыш.
Вот это да, это я понимаю, - подумал пес.
- Пожалуйте, господин Шарик, иронически пригласил
господин, и
Шарик благоговейно пожаловал, вертя хвостом.
Великое множество предметов нагромождало богатую
переднюю. Тут же запомнилось зеркало до самого пола,
немедленно отразившее второго истасканного и рваного
Шарика, страшные оленьи рога в высоте, бесчисленные шу-
бы и галоши и опаловый тюльпан с электричеством под по-
толком.
- Где же вы такого взяли, Филипп Филиппович? -
Улыбаясь, спрашивала женщина и помогала снимать тяжелую
шубу на черно-бурой лисе с синеватой искрой. - Батюшки!
До чего паршивый!
- Вздор говоришь. Где паршивый? - Строго и отры-
висто спрашивал господин.
По снятии шубы он оказался в черном костюме анг-
лийского сукна, и на животе у него радостно и неярко
сверкала золотая цепь.
- Погоди-ка, не вертись, фить... Да не вертись,
дурачок. Гм!.. Это не парши... Да стой ты, черт... Гм!
А-а. Это ожог. Какой же негодяй тебя обварил? А? Да
стой ты смирно!..
Повар, каторжник повар! - Жалобными глазами молвил
пес и слегка подвыл.
- Зина, - скомандовал господин, - в смотровую его
сейчас же и мне халат.
Женщина посвистала, пощелкала пальцами и пес, нем-
ного поколебавшись, последовал за ней. Они вдвоем попа-
ли в узкий тускло освещенный коридор, одну лакированную
дверь миновали, пришли в конец, а затем попали налево и
оказались в темной каморке, которая мгновенно не понра-
вилась псу своим зловещим запахом. Тьма щелкнула и
превратилась в ослепительный день, причем со всех сто-
рон засверкало, засияло и забелело.
Э, нет, - мысленно завыл пес, - извините, не дам-
ся! Понимаю, о черт бы взял их с их колбасой. Это меня
в собачью лечебницу заманили. Сейчас касторку заставят
жрать и весь бок изрежут ножами, а до него и так дотро-
нуться нельзя.
- Э, нет, куда?! - Закричала та, которую называли
Зиной.
Пес извернулся, спружинился и вдруг ударил в дверь
здоровым боком так, что хрястнуло по всей квартире. По-
том, отлетел назад, закрутился на месте как кубарь под
кнутом, причем вывернул на пол белое ведро, из которого
разлетелись ты. Во время верчения кругом него порхали
стены, уставленные шкафами с блестящими инструментами,
запрыгал белый передник и искаженное женское лицо.
- Куда ты, черт лохматый?.. - Кричала отчаянно Зи-
на, - вот окаянный!
Где у них черная лестница?.. - Соображал пес. Он
развернулся и комком ударил наобум в стекло, в надежде,
что это вторая дверь. Туча осколков вылетела с громом и
звоном, выпрыгнула пузатая банка с рыжей гадостью, ко-
торая мгновенно залила весь пол и завоняла. Настоящая
дверь распахнулась.
- Стой, с-скотина, - кричал господин, прыгая в ха-
лате, надетом на один рукав, и хватая пса за ноги, -
Зина, держи его за шиворот, мерзавца.
- Ба... Батюшки, вот так пес!
Еще шире распахнулась дверь и ворвалась еще одна
личность мужского пола в халате. Давя битые стекла, она
кинулась не ко псу, а к шкафу, раскрыла его и всю ком-
нату наполнила сладким и тошным запахом. Затем личность
навалилась на пса сверху животом, причем пес с увлече-
нием тяпнул ее повыше шнурков на ботинке. Личность ох-
нула, но не потерялась. Тошнотворная жидкость перехва-
тила дыхание пса и в голове у него завертелось, потом
ноги отвалились и он поехал куда-то криво вбок. Спаси-
бо, кончено, - мечтательно подумал он, валясь прямо на
острые стекла: - прощай, москва! Не видать мне больше
чичкина и пролетариев и краковской колбасы. Иду в рай
за собачье долготерпение. Братцы, живодеры, за что же
вы меня?
И тут он окончательно завалился на бок и издох.
******
Когда он воскрес, у него легонько кружилась голова
и чуть-чуть тошнило в животе, бока же как будто не бы-
ло, бок сладостно молчал. Пес приоткрыл правый томный
глаз и краем его увидел, что он туго забинтован поперек
боков и живота. "Все-таки отделали, сукины дети, поду-
мал он смутно, - но ловко, надо отдать им справедли-
вость".
- "От Севильи до Гренады... В тихом сумраке но-
чей", - запел над ним рассеянный и фальшивый голос.
Пес удивился, совсем открыл оба глаза и в двух ша-
гах увидел мужскую ногу на белом табурете. Штанина и
кальсоны на ней были поддернуты, и голая желтая голень
вымазана засохшей кровью и иодом.
Угодники! - Подумал пес, - это стало быть я его
кусанул. Моя работа. Ну, будут драть!
- "Р-раздаются серенады, раздается стук мечей!".
Ты зачем, бродяга, доктора укусил? А? Зачем стекло раз-
бил? А? У-у-у - жалобно
заскулил пес.
- Ну, ладно, опомнился и лежи, болван.
- Как это вам удалось, Филипп Филиппович, подма-
нить такого нервного пса? - Спросил приятный мужской
голос и триковая кальсона откатилась книзу. Запахло та-
баком и в шкафу зазвенели склянки.
- Лаской-с. Единственным способом, который возмо-
жен в обращении с живым существом. Террором ничего по-
делать нельзя с животным, на какой бы ступени развития
оно ни стояло. Это я утверждал, утверждаю и буду ут-
верждать. Они напрасно думают, что террор им поможет.
Нет-с, нет-с, не поможет, какой бы он ни был: белый,
красный и даже коричневый! Террор совершенно парализует
нервную систему. Зина! Я купил этому прохвосту краковс-
кой колбасы на один рубль сорок копеек. Потрудитесь на-
кормить его, когда его перестанет тошнить.
Захрустели выметаемые стекла и женский голос ко-
кетливо заметил:
- Краковской! Господи, да ему обрезков нужно было
купить на двугривенный в мясной. Краковскую колбасу я
сама лучше сьем.
- Только попробуй. Я тебе сьем! Это отрава для че-
ловеческого желудка. Взрослая девушка, а как ребенок
тащишь в рот всякую гадость. Не сметь! Предупреждаю: ни
я, ни доктор Борменталь не будем с тобой возиться, ког-
да у тебя живот схватит... "Всех, кто скажет, что дру-
гая здесь сравняется с тобой...".
Мягкие дробные звоночки сыпались в это время по
всей квартире, а в отдалении из передней то и дело слы-
шались голоса. Звенел телефон. Зина исчезла.
Филипп Филиппович бросил окурок папиросы в ведро,
застегнул халат, перед зеркальцем на стене расправил
пушистые усы и окликнул пса:
- Фить, фить. Ну, ничего, ничего. Идем принимать.
Пес поднялся на нетвердые ноги, покачался и подро-
жал, но быстро оправился и пошел следом за развевающей-
ся полой Филиппа Филипповича. Опять пес пересек узкий
коридор, но теперь увидел, что он ярко освещен сверху
розеткой. Когда же открылась лакированная дверь, он во-
шел с Филиппом Филипповичем в кабинет, и тот ослепил
пса своим убранством. Прежде всего, он весь полыхал
светом: горело под лепным потолком, горело на столе,
горело на стене, в стеклах шкафов. Свет заливал целую
бездну предметов, из которых самым занятным оказалась
громадная сова, сидящая на стене на суку.
- Ложись, - приказал Филипп Филиппович.
Противоположная резная дверь открылась, вошел тот,
тяпнутый, оказавшийся теперь в ярком свете очень краси-
вым, молодым с острой бородкой, подал лист и молвил:
- Прежний...
Тотчас бесшумно исчез, а Филипп Филиппович, расп-
ростерши полы халата, сел за громадный письменный стол
и сразу сделался необыкновенно важным и представитель-
ным.
Нет, это не лечебница, куда-то в другое место я
попал, - в смятении подумал пес и привалился на ковро-
вый узор у тяжелого кожаного дивана, - а сову эту мы
разьясним...
Дверь мягко открылась и вошел некто, настолько по-
разивший пса, что он тявкнул, но очень робко...
- Молчать! Ба-ба, да вас узнать нельзя, голубчик.
Вошедший очень почтительно и смущенно поклонился
Филиппу Филипповичу.
- Хи-хи! Вы маг и чародей, профессор, - сконфужен-
но вымолвил он.
- Снимайте штаны, голубчик, - скомандовал Филипп
Филиппович и поднялся.
Господи Исусе, - подумал пес, вот так фрукт!
На голове у фрукта росли совершенно зеленые воло-
сы, а на затылке они отливали в ржавый табачный цвет,
морщины расползались на лице у фрукта, но цвет лица был
розовый, как у младенца. Левая нога не сгибалась, ее
приходилось волочить по ковру, зато правая прыгала, как
у детского щелкуна. На борту великолепнейшего пиджака,
как глаз, торчал драгоценный камень.
От интереса у пса даже прошла тошнота.
Тяу, тяу!.. - Он легонько потявкал.
- Молчать! Как сон, голубчик?
- Хе-хе. Мы одни, профессор? Это неописуемо, -
конфузливо заговорил посетитель. - Пароль д'оннер - 25
лет ничего подобного, - субьект взялся за пуговицу
брюк, - верите ли, профессор, каждую ночь обнаженные
девушки стаями. Я положительно очарован. Вы - кудесник.
- Хм, - озабоченно хмыкнул Филипп Филиппович,
всматриваясь в зрачки гостя.
Тот совладал, наконец, с пуговицами и снял полоса-
тые брюки. Под ними оказались невиданные никогда каль-
соны. Они были кремового цвета, с вышитыми на них шел-
ковыми черными кошками и пахли духами.
Пес не выдержал кошек и гавкнул так, что субьект
подпрыгнул.
- Ай!
- Я тебя выдеру! Не бойтесь, он не кусается.
- Я не кусаюсь? - Удивился пес.
Из кармана брюк вошедший выронил на ковер малень-
кий конвертик, на котором была изображена красавица с
распущенными волосами. Субьект подпрыгнул, наклонился,
подобрал ее и густо покраснел.
- Вы, однако, смотрите, - предостерегающе и хмуро
сказал Филипп Филиппович, грозя пальцем, - все-таки,
смотрите, не злоупотребляйте!
- Я не зло... - Смущенно забормотал субьект, про-
должая раздеваться, - я, дорогой профессор, только в
виде опыта.
- Ну, и что же? Какие результаты? - Строго спросил
Филипп Филиппович.
Субьект в экстазе махнул рукой.
- 25 Лет, клянусь богом, профессор, ничего подоб-
ного. Последний раз в 1899-м году в париже на рю де ла
пэ.
- А почему вы позеленели?
Лицо пришельца затуманилось.
- Проклятая жиркость! ("Жиркость" - сов. учрежде-
ние по изготовлению косметических средств). Вы не може-
те себе представить, профессор, что эти бездельники
подсунули мне вместо краски. Вы только поглядите, бор-
мотал субьект, ища глазами зеркало. - Им морду нужно
бить! - Свирепея, добавил он. - Что же мне теперь де-
лать, профессор? - Спросил он плаксиво.
- Хм, обрейтесь наголо.
- Профессор, - жалобно восклицал посетитель, - да
ведь они опять седые вырастут. Кроме того, мне на служ-
бу носа нельзя будет показать, я и так уже третий день
не езжу. Эх, профессор, если бы вы открыли
способ, чтобы и волосы омолаживать! - Не сразу не
сразу, мой дорогой,
- бормотал Филипп Филиппович.
Наклоняясь, он блестящими глазами исследовал голый
живот пациента:
- Ну, что ж, - прелестно, все в полном порядке. Я
даже не ожидал, сказать по правде, такого результата.
"Много крови, много песен...". Одевайтесь, голубчик!
- "Я же той, что всех прелестней!.." - Дребезжа-
щим, как сковорода, голосом подпел пациент и, сияя,
стал одеваться. Приведя себя в порядок, он, подпрыгивая
и распространяя запах духов, отсчитал Филиппу Филиппо-
вичу пачку белых денег и нежно стал жать ему обе руки.
- Две недели можете не показываться, - сказал Фи-
липп Филиппович, - но все-таки прошу вас: будьте осто-
рожны.
- Профессор! - Из-за двери в экстазе воскликнул
голос, - будьте совершенно спокойны, - он сладостно хи-
хикнул и пропал.
Рассыпной звонок пролетел по квартире, лакирован-
ная дверь открылась, вошел тяпнутый, вручил Филиппу Фи-
липповичу листок и заявил:
- Годы показаны неправильно. Вероятно, 54-55. Тоны
сердца глуховаты.
Он исчез и сменился шуршащей дамой в лихо залом-
ленной набок шляпе и со сверкающим колье на вялой и же-
ваной шее. Странные черные мешки висели у нее под гла-
зами, а щеки были кукольно-румяного цвета. Она сильно
волновалась.
- Сударыня! Сколько вам лет? - Очень сурово спро-
сил ее Филипп
Филиппович.
Дама испугалась и даже побледнела под коркой ру-
мян.
- Я, профессор, клянусь, если бы вы знали, какая у
меня драма!..
- Лет вам сколько, сударыня? - Еще суровее повто-
рил Филипп Филиппович.
- Честное слово.. Ну, сорок пять...
- Сударыня, - возопил Филипп Филиппович, - меня
ждут. Не задерживайте, пожалуйста. Вы же не одна!
Грудь дамы бурно вздымалась.
- Я вам одному, как светилу науки. Но клянусь -
это такой ужас...
- Сколько вам лет? - Яростно и визгливо спросил
Филипп Филиппович и очки его блеснули.
- Пятьдесят один! - Корчась со страху ответила да-
ма.
- Снимайте штаны, сударыня, - облегченно молвил
Филипп Филиппович и указал на высокий белый эшафот в
углу.
- Клянусь, профессор, - бормотала дама, дрожащими
пальцами расстегивая какие-то кнопки на поясе, - этот
мориц... Я вам признаюсь, как на духу...
- "От Севильи до Гренады..." - Рассеянно запел Фи-
липп Филиппович и нажал педаль в мраморном умывальнике.
Зашумела вода.
- Клянусь богом! - Говорила дама и живые пятна
сквозь искусственные продирались на ее щеках, - я знаю
- это моя последняя страсть. Ведь это такой негодяй! О,
профессор! Он карточный шулер, это знает вся москва. Он
не может пропустить ни одной гнусной модистки. Ведь он
так дьявольски молод. - Дама бормотала и выбрасывала
из-под шумящих юбок скомканный кружевной клок.
Пес совершенно затуманился и все в голове у него
пошло кверху ногами.
Ну вас к черту, - мутно подумал он, положив голову
на лапы и задремав от стыда, - и стараться не буду по-
нять, что это за штука - все равно не пойму.
Очнулся он от звона и увидел, что Филипп Филиппо-
вич швырнул в таз какие-то сияющие трубки.
Пятнистая дама, прижимая руки к груди, с надеждой
глядела на Филиппа Филипповича. Тот важно нахмурился и,
сев за стол, что-то записал.
- Я вам, сударыня, вставляю яичники обезьяны, -
обьявил он и посмотрел строго.
- Ах, профессор, неужели обезьяны?
- Да, - непреклонно ответил Филипп Филиппович.
- Когда же операция? - Бледнея и слабым голосом
спрашивала дама.
- "От севильи до гренады..." Угм... В понедельник.
Ляжете в клинику с утра. Мой ассистент приготовит вас.
- Ах, я не хочу в клинику. Нельзя ли у вас, про-
фессор?
- Видите ли, у себя я делаю операции лишь в край-
них случаях. Это будет стоить очень дорого - 50 червон-
цев.
- Я согласна, профессор!
Опять загремела вода, колыхнулась шляпа с перьями,
потом появилась лысая, как тарелка, голова и обняла Фи-
липпа Филипповича. Пес дремал, тошнота прошла, пес нас-
лаждался утихшим боком и теплом, даже всхрапнул и успел
увидеть кусочек приятного сна: будто бы он вырвал у со-
вы целый пук перьев из хвоста... Потом взволнованный
голос тявкнул над головой.
- Я слишком известен в москве, профессор. Что же
мне делать?
- Господа, - возмущенно кричал Филипп Филиппович,
- нельзя же так. Нужно сдерживать себя. Сколько ей лет?
- Четырнадцать, профессор... Вы понимаете, огласка
погубит меня. На днях я должен получить заграничную ко-
мандировку.
- Да ведь я же не юрист, голубчик... Ну, подождите
два года и женитесь на ней.
- Женат я, профессор.
- Ах, господа, господа!
Двери открывались, сменялись лица, гремели инстру-
менты в шкафе, и Филипп Филиппович работал, не покладая
рук.
Похабная квартирка. - Думал пес, но до чего хоро-
шо! А на какого черта я ему понадобился? Неужели же
жить оставит? Вот чудак! Да ведь ему только глазом миг-
нуть, он таким бы псом обзавелся, что ахнуть! А может,
я и красивый. Видно, мое счастье! А сова эта дрянь...
Наглая.
Окончательно пес очнулся глубоким вечером, когда
звоночки прекратились и как раз в то мгновение, когда
дверь впустила особенных посетителей. Их было сразу
четверо. Все молодые люди и все одеты очень скромно.
Этим что нужно? - Удивленно подумал пес.
Гораздо более неприязненно встретил гостей Филипп
Филиппович. Он стоял у письменного стола и смотрел на
вошедших, как полководец на врагов. Ноздри его ястреби-
ного носа раздувались. Вошедшие топтались на ковре.
- Мы к вам, профессор, - заговорил тот из них, у
кого на голове возвышалась на четверть аршина копна
густейших вьющихся волос, - вот по какому делу...
- Вы, господа, напрасно ходите без калош в такую
погоду, - перебил его наставительно Филипп Филиппович,
- во-первых, вы простудитесь, а, во-вторых, вы наследи-
ли мне на коврах, а все ковры у меня персидские.
Тот, с копной, умолк и все четверо в изумлении ус-
тавились на Филиппа Филипповича. Молчание продолжалось
несколько секунд и прервал его лишь стук пальцев Филип-
па Филипповича по расписному деревянному блюду на сто-
ле.
- Во-первых, мы не господа, - молвил, наконец, са-
мый юный из четверых, персикового вида.
- Во-первых, - перебил его Филипп Филиппович, - вы
мужчина или женщина?
Четверо вновь смолкли и открыли рты. На этот раз
опомнился первый тот, с копной.
- Какая разница, товарищ? - Спросил он горделиво.
- Я - женщина, - признался персиковый юноша в ко-
жаной куртке и сильно покраснел. Вслед за ним покраснел
почему-то густейшим образом один из вошедших - блондин
в папахе.
- В таком случае вы можете оставаться в кепке, а
вас, милостивый государь, прошу снять ваш головной
убор, - внушительно сказал Филипп Филиппович.
- Я вам не милостивый государь, - резко заявил
блондин, снимая папаху.
- Мы пришли к вам, - вновь начал черный с копной.
- Прежде всего - кто это мы?
- Мы - новое домоуправление нашего дома, - в сдер-
жанной ярости заговорил черный. - Я - Швондер, она -
вяземская, он - товарищ пеструхин и шаровкин. И вот
мы...
- Это вас вселили в квартиру Федора Павловича саб-
лина?
- Нас, - ответил Швондер.
- Боже, пропал калабуховский дом! - В отчаянии
воскликнул Филипп Филиппович и всплеснул руками.
- Что вы, профессор, смеетесь?
- Какое там смеюсь?! Я в полном отчаянии, - крик-
нул Филипп Филиппович, - что же теперь будет с паровым
отоплением?
- Вы издеваетесь, профессор Преображенский?
- По какому делу вы пришли ко мне? Говорите как
можно скорее, я сейчас иду обедать.
- Мы, управление дома, - с ненавистью заговорил
Швондер, - пришли к вам после общего собрания жильцов
нашего дома, на котором стоял вопрос об уплотнении
квартир дома...
- Кто на ком стоял? - Крикнул Филипп Филиппович, -
потрудитесь излагать ваши мысли яснее.
- Вопрос стоял об уплотнении.
- Довольно! Я понял! Вам известно, что постановле-
нием 12 сего августа моя квартира освобождена от каких
бы то ни было уплотнений и переселений?
- Известно, - ответил Швондер, - но общее собра-
ние, рассмотрев ваш вопрос, пришло к заключению, что в
общем и целом вы занимаете чрезмерную площадь. Совер-
шенно чрезмерную. Вы один живете в семи комнатах.
- Я один живу и работаю в семи комнатах, - ответил
Филипп Филиппович, - и желал бы иметь восьмую. Она мне
необходима под библиотеку.
Четверо онемели.
- Восьмую! Э-хе-хе, - проговорил блондин, лишенный
головного убора, однако, это здорово.
- Это неописуемо! - Воскликнул юноша, оказавшийся
женщиной.
- У меня приемная - заметьте - она же библиотека,
столовая, мой кабинет - 3. Смотровая - 4. Операционная
- 5. Моя спальня - 6 и комната прислуги - 7. В общем,
не хватает... Да, впрочем, это неважно. Моя квартира
свободна, и разговору конец. Могу я идти обедать?
- Извиняюсь, - сказал четвертый, похожий на креп-
кого жука.
- Извиняюсь, - перебил его Швондер, - вот именно
по поводу столовой и смотровой мы и пришли поговорить.
Общее собрание просит вас добровольно, в порядке трудо-
вой дисциплины, отказаться от столовой. Столовых нет ни
у кого в москве.
- Даже у Айседоры Дункан, - звонко крикнула женщи-
на.
С Филиппом Филипповичем что-то сделалось, вследс-
твие чего его лицо нежно побагровело и он не произнес
ни одного звука, выжидая, что будет дальше.
- И от смотровой также, - продолжал Швондер, -
смотровую прекрасно можно соединить с кабинетом.
- Угу, - молвил Филипп Филиппович каким-то стран-
ным голосом, - а где же я должен принимать пищу?
- В спальне, - хором ответили все четверо.
Багровость Филиппа Филипповича приняла несколько
сероватый оттенок.
- В спальне принимать пищу, - заговорил он слегка
придушенным голосом, - в смотровой читать, в приемной
одеваться, оперировать в комнате прислуги, а в столовой
осматривать. Очень возможно, что Айседора Дункан так и
делает. Может быть, она в кабинете обедает, а кроликов
режет в ванной. Может быть. Но я не Айседора Дункан!..
- Вдруг рявкнул он и багровость его стала желтой. - Я
буду обедать в столовой, а оперировать в операционной!
Передайте это общему собранию и покорнейше вас прошу
вернуться к вашим делам, а мне предоставить возможность
принять пищу там, где ее принимают все нормальные люди,
то-есть в столовой, а не в передней и не в детской.
- Тогда, профессор, ввиду вашего упорного противо-
действия, - Сказал взволнованный Швондер, - мы подадим
на вас жалобу в высшие инстанции.
- Ага, - молвил Филипп Филиппович, - так? - И го-
лос его принял подозрительно вежливый оттенок, - одну
минуточку попрошу вас подождать.
"Вот это парень, - в восторге подумал пес, - весь
в меня. Ох,
тяпнет он их сейчас, ох, тяпнет. Не знаю еще - ка-
ким способом, но так тяпнет... Бей их! Этого голенасто-
го взять сейчас повыше сапога за подколенное сухожи-
лие... Р-р-р..."
Филипп Филиппович, стукнув, снял трубку с телефона
и сказал в нее так:
- Пожалуйста... Да... Благодарю вас. Петра Алек-
сандровича попросите, пожалуйста. Профессор Преобра-
женский. Петр Александрович? Очень рад, что вас застал.
Благодарю вас, здоров. Петр Александрович, ваша опера-
ция отменяется. Что? Совсем отменяется. Равно, как и
все остальные операции. Вот почему: я прекращаю работу
в москве и вообще в россии... Сейчас ко мне вошли чет-
веро, из них одна женщина, переодетая мужчиной, и двое
вооруженных револьверами и терроризировали меня в квар-
тире с целью отнять часть ее.
- Позвольте, профессор, - начал Швондер, меняясь в
лице.
- Извините... У меня нет возможности повторить
все, что они говорили. Я не охотник до бессмыслиц. Дос-
таточно сказать, что они предложили мне отказаться от
моей смотровой, другими словами, поставили меня в необ-
ходимость оперировать вас там, где я до сих пор резал
кроликов. В таких условиях я не только не могу, но и не
имею права работать. Поэтому я прекращаю деятельность,
закрываю квартиру и уезжаю в сочи. Ключи могу передать
Швондеру. Пусть он оперирует.
Четверо застыли. Снег таял у них на сапогах.
- Что же делать... Мне самому очень неприятно...
Как? О, нет, петр александрович! О нет. Больше я так не
согласен. Терпение мое лопнуло. Это уже второй случай с
августа месяца. Как? Гм... Как угодно. Хотя бы. Но
только условие: кем угодно, когда угодно, что угодно,
но чтобы была такая бумажка, при наличии которой ни
Швондер, ни кто другой не мог бы даже подойти к двери
моей квартиры. Тщательная бумажка. Фактическая. Настоя-
щая! Броня. Чтобы имя даже не упоминалось. Кончено. Я
для них умер. Да. Пожалуйста. Кем? Ага... Ну, это дру-
гое дело. Ага... Сейчас передаю трубку. Будьте любезны,
- змеиным голосом обратился Филипп Филиппович к Швонде-
ру, - сейчас с вами будут говорить.
- Позвольте, профессор, - сказал Швондер, то вспы-
хивая, то угасая, - вы извините наши слова.
- Попрошу вас не употреблять таких выражений.
Швондер растерянно взял шапку и молвил:
- Я слушаю. Да... Председатель домкома... Нет,
действовали по правилам... Так у профессора и так со-
вершенно исключительное положение... Мы знаем об его
работе. Целых пять комнат хотели оставить ему... Ну,
хорошо.. Так... Хорошо...
Совершенно красный, он повесил трубку и повернулся.
Как оплевал! Ну и парень! - Восхищенно думал пес,
- что он, слово, что ли, такое знает? Ну теперь меня
бить - как хотите, а никуда отсюда не уйду.
Трое, открыв рты, смотрели на оплеванного Швондера.
- Это какой-то позор! - Не своим голосом вымолвил тот.
- Если бы сейчас была дискуссия, - начала женщина,
волнуясь и загораясь румянцем, - я бы доказала Петру
Александровичу...
- Виноват, вы не сию минуту хотите открыть эту
дискуссию? - Вежливо спросил Филипп Филиппович.
Глаза женщины загорелись.
- Я понимаю вашу иронию, профессор, мы сейчас уй-
дем... Только я, как заведующий культотделом дома...
- За-ве-дующая, - поправил ее Филипп Филиппович.
- Хочу предложить вам, - тут женщина из-за пазухи
вытащила несколько ярких и мокрых от снега журналов, -
взять несколько журналов в пользу детей германии. По
полтиннику штука.
- Нет, не возьму, - кратко ответил Филипп Филиппо-
вич, покосившись на журналы.
Совершенное изумление выразилось на лицах, а жен-
щина покрылась клюквенным налетом.
- Почему же вы отказываетесь?
- Не хочу.
- Вы не сочувствуете детям германии?
- Сочувствую.
- Жалеете по полтиннику?
- Нет.
- Так почему же?
- Не хочу.
Помолчали.
- Знаете ли, профессор, - заговорила девушка, тя-
жело вздохнув, - если бы вы не были европейским свети-
лом, и за вас не заступались бы самым возмутительным
образом (блондин дернул ее за край куртки, но она от-
махнулась) лица, которых, я уверена, мы еще разьясним,
вас следовало бы арестовать.
- А за что? - С любопытством спросил Филипп Филип-
пович.
- Вы ненавистник пролетариата! - Гордо сказала
женщина.
- Да, я не люблю пролетариата, - печально согла-
сился Филипп Филиппович и нажал кнопку. Где-то прозве-
нело. Открылась дверь в коридор.
- Зина, - крикнул Филипп Филиппович, - подавай
обед. Вы позволите, господа?
Четверо молча вышли из кабинета, молча прошли при-
емную, переднюю и слышно было, как за ними закрылась
тяжело и звучно парадная дверь.
Пес встал на задние лапы и сотворил перед Филиппом
Филипповичем какой-то намаз.
3.
На разрисованных райскими цветами тарелках с чер-
ной широкой каймой лежала тонкими ломтиками нарезанная
семга, маринованные угри. На тяжелой доске кусок сыра
со слезой, и в серебряной кадушке, обложенной снегом, -
икра. Меж тарелками несколько тоненьких рюмочек и три
хрустальных графинчика с разноцветными водками. Все эти
предметы помещались на маленьком мраморном столике,
уютно присоединившемся к грома резного дуба буфету, из-
рыгающему пучки стеклянного и серебряного света. Посре-
ди комнаты - тяжелый, как гробница, стол, накрытый бе-
лой скатертью, а на ней два прибора, салфетки, сверну-
тые в виде папских тиар, и три темных бутылки.
Зина внесла серебряное крытое блюдо, в котором чт
чало. Запах от блюда шел такой, что рот пса немедленно
наполнился жидкой слюной. "Сады семирамиды"! - Подумал
он и застучал по паркету хвостом, как палкой.
- Сюда их, - хищно скомандовал Филипп Филиппович.
- Доктор Борменталь, умоляю вас, оставьте икру в покое.
И если хотите послушаться доброго совета: налейте не
английской, а обыкновенной русской водки.
Красавец тяпнутый - он был уже без халата в при-
личном черном костюме - передернул широкими плечами,
вежливо ухмыльнулся и налил прозрачной.
- Ново-благословенная? - Осведомился он.
- Бог с вами, голубчик, - отозвался хозяин. - Это
спирт. Дарья Петровна сама отлично готовит водку.
- Не скажите, Филипп Филиппович, все утверждают,
что очень приличная - 30 градусов.
- А водка должна быть в 40 градусов, а не в 30,
это, во-первых, - а во-вторых, - бог их знает, чего они
туда плеснули. Вы можете сказать - что им придет в го-
лову?
- Все, что угодно, - уверенно молвил тяпнутый.
- И я того же мнения, - добавил Филипп Филиппович
и вышвырнул одним комком содержимое рюмки себе в горло,
- ...Мм... Доктор Борменталь, умоляю вас, мгновенно эту
штучку, и если вы скажете, что это... Я ваш кровный
враг на всю жизнь. "От севильи до гренады...".
Сам он с этими словами подцепил на лапчатую сереб-
ряную вилку что-то похожее на маленький темный хлебик.
Укушенный последовал его примеру. Глаза Филиппа Филип-
повича засветились.
- Это плохо? - Жуя, спрашивал Филипп Филиппович. -
Плохо? Вы ответьте, уважаемый доктор.
- Это бесподобно, - искренно ответил тяпнутый.
- Еще бы... Заметьте, Иван Арнольдович, холодными
закусками и супом закусывают только недорезанные боль-
шевиками помещики. Мало-мальски уважающий себя человек
оперирует закусками горячими. А из горячих московских
закусок - это первая. Когда-то их великолепно приготов-
ляли в славянском базаре. На, получай.
- Пса в столовой прикармливаете, - раздался женс-
кий голос, - а потом его отсюда калачом не выманишь.
- Ничего. Бедняга наголодался, - Филипп Филиппович
на конце вилки подал псу закуску, принятую тем с фокус-
ной ловкостью, и вилку с грохотом свалил в полоскатель-
ницу.
Засим от тарелок поднимался пахнущий раками пар;
пес сидел в тени скатерти с видом часового у порохового
склада. А Филипп Филиппович, заложив хвост тугой сал-
фетки за воротничок, проповедовал:
- Еда, Иван Арнольдович, штука хитрая. Есть нужно
уметь, а представьте себе - большинство людей вовсе
есть не умеют.Нужно не только знать что с'есть, но и
когда и как. (Филипп Филиппович многозначительно потряс
ложкой). И что при этом говорить. Да-с. Если вы заботи-
тесь о своем пищеварении, мой добрый совет - не говори-
те за обедом о большевизме и о медицине. И - боже вас
сохрани - не читайте до обеда советских газет.
- Гм... Да ведь других нет.
- Вот никаких и не читайте. Вы знаете, я произвел
30 наблюдений у себя в клинике. И что же вы думаете?
Пациенты, не читающие газет, чувствуют себя превосход-
но. Те же, которых я специально заставлял читать "прав-
ду", - теряли в весе.
- Гм... - С интересом отозвался тяпнутый, розовея
от супа и вина.
- Мало этого. Пониженные коленные рефлексы, сквер-
ный аппетит, угнетенное состояние духа.
- Вот черт...
- Да-с. Впрочем, что же это я? Сам же заговорил о
медицине.
Филипп Филиппович, откинувшись, позвонил, и в виш-
невой портьере появилась Зина. Псу достался бледный и
толстый кусок осетрины, которая ему не понравилась, а
непосредственно за этим ломоть окровавленного ростбифа.
Слопав его, пес вдруг почувствовал, что он хочет спать,
и больше не может видеть никакой еды. "Странное ощуще-
ние, - думал он,
захлопывая отяжелевшие веки, - глаза бы мои не
смотрели ни на какую пищу. А курить после обеда - это
глупость".
Столовая наполнилась неприятным синим дымом. Пес
дремал, уложив голову на передние лапы.
