Главная/Литература. Книжное дело/Сергей Багров/Сочинения
ВОСЬМАЯ ЖЕНА

Повесть

1

Князь Одоевский, не в пример Иоанну, был молод и бодр. С его круглоскулого, яблочной спелости радостного лица так и стекала волна возбуждения, намекающая на новость, какая могла бы потра́фить царю.
– Ну, чего у тебя? Чем обрадуешь?
Иоанн видел в князе опытного посла, кто уже трижды ездил к польскому королю не только как дипломат, но и как дознаватель всего того, что замышлялось против Руси.
Одоевский передал Иоанну послание Стефана Батория. Прочитав его, царь поморщился:
– Слова, слова. А что за ними?
Царь глядел на посла, как на что-то очень знакомое, но уже приевшееся ему. Потому и расспрашивал вяло, заранее зная, что ему скажет посол, и было ему от этого скучно, будто он не в дубовом дворце находился, не в царском кресле, а на дороге, в карете, в которой везут его на погост.
Одоевский добавил:
– Готовятся в гости к нам. Крупными силами. Собирают в кулак. Это я от Гараси узнал. Мало земельки. Тщат прихватить ещё и под Псковом.
Царь усмехнулся:
– Как бы ни подавились.
– Куда им до нас, – согласился посол.
– Ну. И как там у них пани, панночки? – Скука как бы слетела с лица Иоанна, глаза его оживились, и он, улыбнувшись в бороду, ждал.
Одоевский был у царя не только послом, но и тем доверительно-тайным оком, кто брался ему находить пригожих невест, какие могли бы понравиться Иоанну.
– Есть таковые, от коих бы у меня, – рука Иоанна прошлась по халату напротив сердца, – в этом местечке бы прохватило?
Неспроста было спрошено. Царь был вдов. Казалось, и много было цариц – и вот ни одной. Первую Анастасию он выбрал, когда ему было 17 лет. Нашел ее на торжественном смотре невест, проходившем в Кремле. Процарствовал с ней он 13 лет. Анастасия ему подарила двух сыновей, никогда ничем не болела, была прелестна лицом и телом, великодушна со всеми, кто её знал – и вдруг умерла.
Вторая жена Мария Темгрюковна, дочь черкесского князя, красавица из красавиц, горячая и взрывная, воспламеняющихся кровей, оказалась развратницей. При всей своей вспыльчивости, царь был человеком разумным и дальновидным. Дабы позор не пал на царскую голову, расправляться с Марией не стал. В то же время прилюдно казнил уличенного в связях с царицей главу боярской думы Федорова-Челяднина. Но устроил всё так, чтоб сидение на коле боярина проходило на глазах у царицы. «Привыкай, – шепнул ей на ухо главный дворцовый следователь Скуратов. – С тобой тоже самое будет. Но попоздней…» После чего Мария пала в беспамятство. Лекари были верными слугами Иоанна, и поэтому сделали всё, чтоб к царице память не возвращалась.
Вскоре царь соединился с Марфой Собакиной. Однако девушке суждено быть царицей всего две недели. Яблочки, которыми угощал царицу ежевечерне переодетый родственник Марии Темгрюковны, были отравлены, и она ушла в мир иной, не успев ощутить величия трона.
Четвертый раз жениться воспрещала царю православная церковь. Но Иоанн обошел церковный запрет. Ввел самолично одного из своих опричников в сан духовного служащего, объявив его протопопом Никитой. Благодаря чему новой женой Иоанна, равно как и царицей, стала 18-летняя Анна Колтовская. Прожил он с ней три года. Анна была женщиной независимой, гордой и смелой, ненавидевшей царское окружение и повела с ним решительную борьбу, заставив супруга казнить многих опричников-лихоборов. Царские ставленники, почуяв опасность, стали наговаривать на царицу, обвиняя её в том, в чем была она не повинна. В результате чего Анна вынуждена была надеть на себя груботканую рясу с белым черепом на груди, означавшим прощание со всеми прелестями земли и приветствие одиночества в подземелье.
Следующей царицей, которую венчал опять же священник Никита, была княжна Мария Долгорукая. Однако она процарствовала одну только ночь. Наутро Иоанн, возмущенный и оскорбленный, объявил её неверной женой, и царицу, привязав веревками к дворовым саням, пустили вместе с конём в ледяную прорубь.
Шестая супруга Анна из рода Васильчиковых взята на царское ложе в 1575 году. Царь быстро к ней охладел в виду того, что была она слишком вялой, и на третьем году супружеской жизни постриг ее в Суздальский монастырь.
Часть своего свободного времени Иоанн проводил не в кремлевском дворце, а в Александровской слободе, где был устроен гарем. В отличие от восточных, вход в него был доступен не только царю, но и его приближённым. Сам государь был пресыщен ласками русских красавиц. И ждал от будущей женщины чего-то необычайного, бурного, того самого, что бы могло его захватить и вызвать в нем горячую страсть.
Приближенные Иоанна Василий Шуйский, Борис Годунов, посол Одоевский, да и все остальные, с кем царь решал государственные дела, проводил ассамблеи и отдыхал, поставляли в дворцовую залу заморские вина и мед, а вместе с ними и тех самых женщин, какие могли бы царя ввести в сладкий блуд.
Жена царского стремянного Никиты Мелентьева Василиса была женщиной обольстительной. Дабы сделать её возлюбленной Иоанна, царедворцы принудили выпить Никиту кубок отравленного вина.
Василиса млела от ликования. Еще вчера была обычной служанкой. А сегодня – сама царица! Очарованный женственностью супруги, Иоанн выполнял все её прихоти и желания. Дабы царь не делил постель с другими красотками, Василиса потребовала удалить из дворца всех соперниц. Делила бы Василиса с царем все свои ночи в опочивальне. Однако царь стал сдавать, ощутив в своем организме нечто подобное отравлению. Почувствовав слабость его, Василиса стала ему изменять. Однажды царь застал в ее спальне одного из дворцовых бояр. Расправа была мгновенной. Любовник с любовницей в этот же день оказались в гробах. Боярин, истерзанный после пыток, был мертв. Василиса, с кляпом во рту – живая. Рядом, в одну могилу обоих и закопали.
Следующей царицей после Мелентьевой должна была стать Наталья Коростова. Однако дядя её новгородский архиепископ Леонид заявил царю во всеуслышание, что не отдаст племянницу нечестивцу. Находившийся при царе Василий Шуйский заметил:
– В твоем лице, государь этот святоша оскорбил не только тебя, но и нас, а вместе с нами и всех достославных мужей Московии…
На следующий день на дворцовой площади состоялась потеха. С заднего крыльца вынесли зашитый в медвежью шкуру лохматый короб. В нем находился архиепископ. Тут же из псарни выпустили десяток охотничьих псов. Зрелище было жутким. Иоанн угрюмо молчал. Свита его перешептывалась. Архиепископ, разорванный на куски, возносился душой на небо.
Наталья была обижена на архиепископа Леонида. Даже мертвому не могла простить заступничества его. Страшно хотелось ей стать царицей. Вместо этого поселилась в одной из палат, став заурядной любовницей Иоанна. Вскоре она надоела царю. И не стало ее. Исчезла.
Царицыно место было свободно. Кто займёт его? Царь не знал. Потому и слушал посла Одоевского с возбуждающим интересом.
Возвращаясь от польского короля, Одоевский заночевал в имении опального боярина Федора Федоровича Нагого. Там, в легких сумерках летнего вечера, прогуливаясь с боярином по аллее, он и встретил одетую в будний, с оборами сарафан его дочь Марию. Была она с женихом.
– О-о! – Одоевский даже руками развёл, настолько его поразило видение этой пары. Уж очень они подходили друг к другу и ростом, и статью, и той весёлой открытостью на лице, которая свойственна лишь счастливым. «Красавица с русским богатырем!» – отметил он про себя.
– Свадьбу справляем на той неделе! – открылся ему Нагой. – Жениха зовут Елизар. Не особо и родовит, но хорош. Крепко стоит на ногах. Охотник! 20 лет, а уже ходил с рогатиной на медведя. Двоих брал на пару с отцом. А третьего – сам! Настоящий жених! Дочерь готова с него пылинки сдувать.
По приезду в Москву Одоевский тут же предстал перед креслом царя.
– Там, у поляков есть панночки недурные, – сказал, отвечая царю на вопрос о прелестях польских пани, – однако, у нас, на Руси девы краше. Взять хотя бы Федора Федоровича Нагого. Два дня назад у него ночевал. Дочерь его Мария, что тебе утро на летнем лугу. Румяная, рослая. А коса! Глядишь на неё – так дыханье и воздымает. Не дева, а облако. Не идёт, а плывёт. Был бы я царь – не раздумывая, женился!
Запали слова Одоевского в душу царя. Загорелся желанием тут же увидеть эту Марию.
– Ну, коли мне не понравится – не пеняй. Изобижу, как смерда! – сказал Одоевскому и в этот же день в подворье Нагого отправил гонцов. Наказав:
– Всей семьей, чтоб сюда! Пусть на неделе же и приедут.
Осведомились гонцы:
– Прямо в Кремль?
– В родовые палаты!
– Но теперь там Плещеевы?
– Плещеевы снюхались с польской шляхтой. Вон их оттудова! Понял, Малюта?
Скуратов вежливо поклонился:
– Будет сделано…
К опальному боярину, когда-то жившему в центре Москвы, возвращалась царская милость. Вместе с милостью возвращался ему и терем, и двор, и всё то, что когда-то он потерял. Родители царской невесты будут жить так, как жили. А может, ещё и лучше. Всё теперь зависело от Марии.
Дом, где жили последние годы Плещеевы, снова вспомнил прежних хозяев, которые, въехав во двор, переглянулись между собой. Почему им такая высокая честь? Чем таким они её заслужили? Всё это было вне понимания, как хозяина, так и хозяйки. Одно пугало Нагих: а что если царь подшутил, и они, явившись в Москву, окажутся здесь не нужными никому? Снова, что ли назад?
Однако зря они волновались. Дом к их приезду был не только освобождён от чужой мебели и вещей, но и весь подметён, чисто вымыт, а на красном столе в тихой зале стояли корзины с фруктами и бургундским.
Появился царь поздно вечером. Как всегда со свитой единоверцев, среди которых были Борис Годунов, Василий Шуйский, старший сын царя Иоанн, Малюта Скуратов, посол Одоевский и кто-то ещё из заморских гостей.
Войдя в зал, царь сорвал с головы золочёный колпак, отвесил хозяевам низкий поклон.
Боярыня на подносе поднесла Иоанну кубок с бургундским.
Царь пошутил:
– Разве ты у нас будущая царица?
Поднос закачался. Закачался и кубок. Хозяйка еле успела его подхватить.
– Господи Боже. Вы меня, Государь, с кем-то спутали?
– Дочку как у тебя зовут?
– Мария!
– Вот с ней я тебя и спутал! Зови её! Пусть выходит!
Растерялись Нагие. Дочка у них в деревне. Готовится к свадьбе с боярином Елизаром.
– Но, – вместо хозяйки ответил хозяин, – она у нас приболела.
– Тогда я сам к ней войду! Ведите меня!
– Однако она не в Москве, – сквозь страх улыбнулся Федор. – Там, в именьи.
Иоанн посуровел. Взмахнул колпаком.
– Я же велел всем семейством сюда!
– Мы и хотели…
– Ладно! – Иоанн осердился, однако не сильно. – Через парочку дней. В это же время. Снова буду у вас. Чтоб была она тут! Смотрите!.. – И ушел, уводя за собой высоких гостей.
Хозяева были в смятении. Значит, царь приезжал, как жених. Сам жених, сам и сват. А Мария – его невеста. Это было невероятно. И страшно, и радостно. Будто в сказке.
Фёдор тут же собрался в дорогу. Верхом. За дочкой. «Прости, Елизар, – вздохнул, садясь на коня, – увезу от тебя Марию. Быть ей, видимо, за царём…»

2

Мир для Марии разваливался на две половины. Одна из них связана с Елизаром, где было всё деревенским, своим, непритязательным и привычным. Вторая – связана с Иоанном, стареющим, лысым, седобородым царем. Однако грозным, богатым и всемогущим, кто управляет огромной страной. Не дивно ли было Марии стоять рядом с ним. Кто она ныне? Не просто боярская дочь – венчанная царица, чью руку положено целовать. И вот целуют её сам протопоп, сам Шуйский, сам Годунов, сам Малюта Скуратов, сам царевич Иван и ещё много прочих высоких особ, стоявших в очереди к Марии.
Иоанн третий день не отходит от новой супруги. Во вторник, по вечеру, как только увидел ее в доме Нагих, увидел статную, с глазами почти в пол-лица, с тяжелой косой, спускавшейся через плечо к поясу красного сарафана, так и воскликнул:
– Всю жизнь мечтал о такой усладе!
Мария держалась, как подобает царской невесте. Не она выбирала себе жениха. Ее выбирали. В ту первую ночь после свидания с Иоанном она зорко вглядывалась в то открывавшееся ей лишь одной роковое пространство, где не было места для Елизара, потому что его вытесняло чужое плечо. Плечо Иоанна, плешивого, с жёлтыми ямами под глазами и трещинами морщин, спускавшимися от глаз к седой бороде. «И этот урод будет меня целовать?» – вздрагивала душа, передавая брезгливость губам. И это движение губ, в которых сквозило чуть видимое презрение, Иоанн не заметить не мог. Заметив же, и запомнил, отложив в своей памяти, как препятствие, которое будет ему мешать в любовных страстях.
Душа Марии с первых же дней жития её в царской опочивальне замкнулась. Отстранилась от всех обычных дел, дум и даже забот. Теперь она в необычном, где, как ловушки, подстерегали её чужие глаза. Глаза супруга. Глаза его приближенных. Глаза гостей, дворовых работников, слуг, колдунов, предсказателей и шутов. Чтоб сохраниться среди этих спрятавшихся капканов, надо было лавировать между ними. Скорбно тебе, а ты улыбайся! Ненавистно, а ты притворись, что тебе беззаботно, весело и легко. Труднее всего было уйти от пронзающих глаз Иоанна. Его покрытое всеми мыслимыми и немыслимыми пороками лицо, уже тронутое силами разрушения, таило в себе вещие знания о возможностях человека, переступающего черту, за которой зиял обрыв в пустоту.
Однажды он ей сказал:
– Ты меня ненавидишь. Я это чувствую. Ненависть – это болезнь. Её надо лечить. Я тебе помогу. Отыщу хорошего лекаря. Он вытащит из тебя всю твою черноту. Ну, а коли не вытащит – я тебе не супруг…
Мария плакала. Плакала так, чтоб никто не видел её заплаканного лица. Ночами, всё чаще и чаще являлся к ней Елизар. Выбираясь из сна, он брал её на руки, поднимался, как птица, в воздух и летел вместе с ней, разыскивая страну, где они будут жить.
Как-то царь застал Марию врасплох, разглядев на её лице следы полуночных слёз. Нахмурился и сказал:
– Не хочу, чтоб супруга моя выглядела несчастной. Что гнетёт тебя? Или кто?
– Нет, нет! – улыбнулась Мария. – Тебе показалось!
Иоанн почувствовал: Мария что-то скрывает. День за днём отдаляется от него. Уходя из опочивальни, твёрдо пообещал:
– Проверю. Может, и в самом деле, мне показалось. А ежели – нет?
Вызванный к Иоанну посол Одоевский услышал:
– Ты царицу нашёл для меня. Ты и ответь: почему она плачет? Каждую ночь?
Одоевский пожал плечами, всего лишь предполагая:
– Поди-ко, дружка своего не может забыть. Звать его, кажется Елизар. Они ведь хотели свадьбу сыграть. Да не успели. Из-за этого, может, и плачет. Пройдёт…
«Не пройдёт», – решил про себя Иоанн и в этот же день послал на вотчину Елизара отряд Малютиных удальцов.

3

Переполох в усадьбе бояр Телетеевых. В ворота двора вкатилась карета на тройке каурых. А за нею вершники на конях с притороченными к седлу длинными голиками. Среди них – Малюта Скуратов, пожилой, красноскулый, в кожаном шлеме и летнем, без ватной подкладки кафтане, поо́бочь которого сабля в чехле.
Хозяин и сын его Елизар – на крыльце. Туда же спешит из сеней и хозяйка. А следом за ней, такие же русые, как Елизар, но на голову ниже его два подростка. Хозяин кланяется гостям:
– С чем пожаловали?
Малюта спрыгнул с коня. Вытянул руку в сторону Елизара.
– Велено тебя, сына боярского, тотчас доставить царю!
Елизар удивился:
– Насильно, что ли?
– Полюбовно!
– А для чего?
– Нам знать не положено.
– А кому положено?
– Иоанну!
Минуты хватило боярину, чтоб облачиться в лёгкий, с пуговицами камзол и козловые сапоги. Не зная, надолго ли уезжает, он попрощался, целуя поочередно мать, отца и двух своих младших братьев, спустившихся следом за ним с крыльца на дворовый лужок.
Из кибитки, в которую влез Елизар, раздался уверенный голос:
– Думаю, долго не…
Опричник не дал договорить. Дёрнул всеми тремя вожжами и, развернувшись, погнал желтогривую троицу рысью к просёлку, уходившему вдоль лугов с поставленными стогами к синевшему лесу, за которым где-то вдали стояла прикрытая горизонтом полуденная Москва.
Выходил Елизар из кареты, как гость, которого ждали. Всюду праздничные рубахи, шёлковые платки, летящие ленты, пуговицы с крестами и много-много стрельцов с копьями на плечах.
Перед дворцом – мощёная площадь. Царь только что выбрался на рунду́к. Садится в высокое кресло. Рядом, в таком же кресле – царица Мария. За спиной у них – при парадных кафтанах с гербами на рукавах – царевич Иван, Василий Шуйский, Борис Годунов, посол Одоевский. Тело царя терялось в роскошном халате и вместо округлой груди выставляло на публику выемки замша. Зато заметен был царь чинно посаженной головой. На ней, сияя когтями и клювом орла, горделиво покоился шлем.
Елизара вежливо подвели к рундуку. Мария была бледна. Царь улыбался. Елизар вскинул голову. Обнаженная голова, крепкой кости высокая грудь, чуть нахмуренное лицо как бы спрашивали царя: «Для чего вызывал?» Иоанн не замедлил своим ответом:
– Говорят, ты у нас удалец! Медведя берёшь один на один! Так ли на самом-то деле? Хочу убедиться! – И рука его поднялась, опуская посох рядом с собой.
Этого знака ждали два конюха под крыльцом. Звеня цепями, которые натянулись, из дверцы с рыком вывалился медведь. Конюхи, хоть и были саженого роста, еле сдерживали его.
Посох снова ударил по рундуку. Шея зверя, почувствовав послабление, вытянулась вперед. Вперед поползли и цепи, выпущенные из рук воспитателей зверя. Медведю дана была воля. Делай, что хочешь.
«Вот оно что!» Елизар мгновенно сообразил, что замешана здесь Иоанова ревность. Царь не мог допустить, чтобы кто-то когда-то был рядом с его невестой. А он, Елизар, мало того, что с ней проводил вечера, но ещё позволял себе её обнимать, целовать, носить на руках и даже с ней вместе купаться.
Дабы не смущать Марию, Елизар отошел к середине арены. Что делать дальше, он совершенно не представлял. Медведь шел на него не спеша, уверенный в явном своём превосходстве. Скольких людей на своем веку он пригнул к деревянному полу, ломая им ребра и позвоночник, зверь, надо думать, не помнил. Памяти нет у медведя. Зато есть прирождённый инстинкт догонять убегающего прыжком.
Телетеев знал об этом инстинкте. Потому и не стал убегать. Он попятился. Нечего было и думать встречаться с медведем один на один с пустыми руками. Хотя и был Елизар крупно сложенным, все же зверь в два с половиной, а то и в три раза его тяжелей. Сомнёт в один счет.
То Телетеева и смутило, что пятиться от медведя он мог всего лишь пять-шесть шагов. Дальше стояла стена стрельцов, чьи копья выставлены вперёд. Учуяв спиной их уколы, он понял, что дальше ему отступать не дадут. Что делать? Что? Только одно, догадался через мгновенье, надо ему – не назад, а вперед! С этой мыслью и повернулся в пол-оборота. Повернулся настолько, чтоб можно было схватить руками вплотную к нему приставленное копьё.
Схватил и, что было сил, дёрнул в сторону от себя. Черноволосый, с усиками стрелец такого не ожидал. Не отдавая оружия, чтоб сохранить равновесие и не упасть, вынужден был пробежаться в сторону зверя. И когда увидел медведя перед собой, то обомлел и вскинул вверх руки, точно сдавался.
Копьё оказалось в руках Елизара. Медведю пока что не до него. Он себе жертвы не выбирает. Берёт из них ту, которая ближе. Секунду спустя стрелец уже был под его лоснящимся брюхом с когтистой лапой на голове, которая, как играя, сняла с него волосы вместе с кожей.
Не инстинкт заставлял медведя снимать с человека скальп. Выучка. Та, которой его обучили. Его воспитатели обучили, кому он служил, и они его берегли, чтоб использовать, как ломающую всё на своем пути звериную силу.
Царь отвлёкся. Мария, сидевшая рядом с ним, поднялась и пошла с рундука. Иоанн хотел её, было остановить, и даже поднялся. Однако царица уже открывала дверь во дворец. Открыв, обернулась. Её белое, как из мрамора вылитое лицо смотрело мимо царя, на арену, где шло наказание Елизара.
Иоанн закипел, схватил с переносного столика кубок вина, выпил залпом и снова уставился на арену. Смеяться он не хотел. Смех сам выкатился из горла, когда он увидел под зверем две человеческие ноги в яловых сапогах. Они метались и бились с такой бойкой прытью, что думалось: вот-вот оторвутся от тела, топнут от ярости каблуками и убегут.
Но что это? Царь подивился, когда увидел под тушей встававшего на дыбы медведя не Елизара, а собственного стрельца, который визжал и, хватаясь руками за голову, находил на ней вместо волос окровавленный череп.
Елизар стоял в другой стороне арены под опускавшимся низко вечерним солнцем, на пути которого попадала ягодная рябина, из-за чего он был плохо виден с крыльца.
Царь волновался. Желание досмотреть неравную схватку зверя и человека, было таким горячим, что он махнул рукой на кубок с вином, который ему протягивал Шуйский.
Боярин одет был в застегнутый на перламутровые пуговицы легкий камзол. С боков камзола спускались к ладоням белые рукава господской рубахи. Рукава плавно передвигались то вправо, то влево, выводя к носу зверя кончик кованого копья. Зверь был уверен в себе. Из-за чего вел себя опрометчиво и небрежно. Шел к Телетееву напролом. Кинувшись на добычу, он не сразу сообразил, что железка в руках человека может стать для него не только назойливой и дразнящей, но и опасной. Зверь бросался вперед, но всякий раз, чуя щеками стальные укусы, отскакивал прочь. Наконец, он не выдержал, ярость взяла над ним верх и, готовясь к прыжку, на секунду остановился. Откуда ему было знать, что этой секундой воспользуется боярин. Пока медведь мотал головой, уязвимая точка на морде его Елизару не открывалась. Но вот он замер. И Елизар разглядел эту точку. Куда и направил копье. Ах, как дико заплакал четвероногий, хватаясь лапами за копье. И, вырвав его из дыры, где только что был его глаз, начал затравленно пятиться, со страхом косясь оставшимся глазом на Елизара
Где-то за стенкой стрельцов мелькнул Малюта Скуратов. Тут же и голос его:
– Гей! Чертовы конюхаи! Где-ка вы там! Уводите зверушку. А ты, – Малюта, выхватив меч, показал Елизару в сторону рундука, – к царю на допрос!
Стенка стрельцов, развалившись, ринулась по арене в четыре текучих ручья. Одни помогали конюхам подбирать с полу цепи, чтоб увести разревевшегося медведя. Вторые в несколько рук уносили растерзанного стрельца. Третьи тыкали копьями Елизара, направляя к взволнованному царю. Четвертые шаркали голиками, сметая с полу куски окровавленной кожи, лоскут шаровар и вырванный с мясом медвежий глаз. Царь не терпел беспорядка в своем хозяйстве, потому и усердствовали стрельцы.
Иоанн смотрел на стоявшего перед ним Елизара с гневом и восхищением. Ему нравились смельчаки.
– Ты мне медведя испортил, – сказал то ли с попрёком, то ли с восторгом. – Да ладно уж. Не ожидал! Черт настоящий! Хочешь, я тебя сделаю главным стрельцом Московии?
Елизар усмехнулся:
– Этого мало мне.
– Всей Руси?
– Я другого хочу!
– Ну-ко, ну-ко?
– Верни мне невесту мою!
– Неуж-то саму царицу?
– Да хоть и саму!
Поспешил Елизар с нерасчетливыми словами, подписав сам себе приговор. Тут же, будто на крыльях, порхнуло к боярину несколько быстрых стрельцов. И Малюта Скуратов тут же. Ждут, что прикажет им государь.
Иоанн поглядел куда-то перед собой. Увидел сквозь ягодную рябину низкое солнце. От желтых ягод казалось оно рыжим и конопатым, точь-в-точь второе лицо Малюты, ожидавшего от царя повелительных слов.
– Казнить? Это успеется. Пусть посидит покуда в колодках.

4

Мария с детства любила вязать на спицах. Даже теперь, когда стала царицей, и ни к чему бы ей это вязанье, не прекращала его. Блестевшие в пальцах стальные спицы, в которых играет послушная нить, то, как она ложится в рисунок будущей шапочки или плата, ободряли её, выводя и глаза и сердце на две дороги. Одна дорога была грубо прерванной, уходившей в прошлое, как в туман, сквозь который не проберешься. Вторая – маячила перед ней обозначенными следами, по которой уже проходили такие же, как она, красивые спутницы Иоанна. Теперь и она идет, как они, чтоб однажды остановиться. Где, однако, остановиться? На каком её повороте? Когда? Знать об этом Мария боится, потому что все предшественницы ее сворачивали с дороги или в скит, или в гроб.
Жутко было Марии. А она все равно спрашивала себя: с кем бы ей было лучше? И склонялась к тому, что с Елизаром жизнь бы была беднее и проще, зато не пришлось бы ей прятать себя за артистическое притворство. Однако обратного хода нет, и не будет уже. Надо держаться в том свете, в каком она оказалась по воле судьбы.
После того злополучного дня, когда Елизар, спасая себя, изувечил медведя, Иоанн её совершенно не замечал. Будущее Марии висело на волоске. Иоанн не простит ей за Елизара. Надо же было додуматься до такого, чтоб потребовать от царя её, как суженую невесту. Удивлялась Мария, как после этакой просьбы Иоанн его не казнил. Просто взял и отправил куда-то в крепость, приковав к земляной стене.
На кого надеяться в этом мире? Отвечая на это, Мария все чаще и чаще склонялась к мысли, что надеяться надо лишь на себя. На свою изворотливость, хитрость, лукавство и лицедейство. Такая линия поведения была для неё очень, очень отвратна. Однако другого средства, как надо вести себя с Иоанном, она не знала.
Понимала Мария: жизнь её целиком зависит теперь от него. Дни любования ею, страстного зова к ней и желания быть постоянно возле неё, кажется, миновали. Государь к ней совсем охладел. Узнала об этом она от дворянина Федора Писемского.
Писемский плавал в Англию, посетив двор королевы Елизаветы. С ней он пытался договориться о союзе против поляков. Одновременно искал для царя руки англичанки Марии Гастингс, которая приходилась племянницей королеве. На что Елизавета заметила с удивлением:
– Но у вашего государя уже и так есть супруга?
– Да есть,– согласился с ней Писемский, повторив из слова в слово ответ, приготовленный заранее Иоанном, – однако она не царевна, не владетельная княгиня. Кроме того, она ему неугодна и будет оставлена сразу же, как только Гастингс согласится подняться к нему на трон.
Не дала английская королева ответа царю. Что-то, кажется, выжидала. От отчаяния Иоанн опять зачастил в Александровскую слободу, где вновь и вновь ублажал себя в непрекращающихся попойках, играх с голыми девками и многих других непристойных затеях, где процветали распущенность и порок. Когда-то доблестный полководец, прибавивший к землям Московии Сибирское, Астраханское и Казанское ханства, громивший не раз и не два антирусские заговоры бояр, Иоанн стал мельчать и ощущать себя кем-то малозначительным, тусклым и безучастным. Догадывался Иоанн – кому-то из близкого окружения очень хотелось его бесславия и позора. Мало того, государь время от времени испытывал недомогание. Казалось, кто-то его намеренно отравлял. Отравлял специально малыми дозами яда. Большими – опасно. Большие – вызвать могли подозрение, и отравитель бы был немедленно пойман. Вот и старший сын Иоанн, такой жизнерадостный, бойкий и крепкий, и вдруг тяжело заболел. Врачи, хотя и лечили его, но напрасно. Умер сын. Для отца это было не просто горе – потеря наследника, кто был должен стать следующим царем. А отравителю этого мало. Был пущен слух, что царевич погиб от руки Иоанна, который, будучи в злом припадке, стукнул сына посохом по виску. Кому-то был нужен престол. Кому? – прикидывал Иоанн. И всё больше сходился к мысли, что отравитель находится рядом. В друзьях у царя. Хочет весь род Рюриков извести, отправив его в мир иной, и стать самому верхушкой русского государства. Кто он такой? Как его можно изобличить?
Иоанн полюбил одиночество. Стал засиживаться часами в библиотеке. Иногда брал книги с собой. Заходил в опочивальню Марии. Ложился в постель и читал. Она сидела с вязаньем возле узорчатого окна. А он листал пергаментные страницы одну за другой. Читал и думал одновременно о людях, которыми управляет. Кто из них надежный? Кто ненадежный?
Мария однажды не выдержала, спросила:
– Ты, Иоанн, рядом со мной. А меня не видишь? Может, лучше мне удалиться?
– Скоро, поди-ко, помру, – ответил ей царь, – а ты останешься. Как с тобой обойдутся будущие цари? Не знаешь? И я не знаю. Наверно, сошлют тебя в монастырь. Ты ведь лишняя будешь для них. А лишнюю – только туда. Чтоб никому не мешала.
Мария вязанье отбросила. Задрожала плечами.
– Боюсь.
Иоанн усмехнулся:
– Ничего не поделаешь. Так и будет.
– Боюсь-то не за себя. За нашего сына.
Иоанна сорвало с постели. Секунда – и он уже возле Марии. Смотрит на круглый её живот.
– Ты чего? Ты с наследником?
– С ним! – Глаза у Марии сияют.
– Слава те Господи! – рассиялся и царь. – Теперь-то уж я ни за что не помру. Буду ждать! Ждать наследничка своего.
Мария напомнила:
– А Федора-то чего? Разве Федор не в счет?
Иоанн поморщился.
– Да какой он там царь, коли курицы во дворе боится. – Иоанн наклонился и осторожно, словно боясь обидеть, трижды ткнулся губами в Мариин живот. – Ты на меня сильно-то не серчай. Обидел тебя я, знаю. Две силы во мне воюют. Одна от Бога, вторая – от Сатаны. Прости, коли можешь.
– Ничего, ничего, – вздохнула Мария, подняв из груди вслед за выдохом облегчения оберегающую улыбку. Улыбку, взявшую на себя защиту всего того, что подарил ей суровый супруг.

5

Марии не надо было изображать величественную царицу. Быть таковой ей велела сама порода. Плавная плавающая походка, блещущий золотом дивный кокошник, платье с искрами бриллиантов, играющие алмазами пряжки туфель, мраморно белая шея, само лицо с повелительными глазами – всё в ней было неотразимым, изящным и грациозным. Скрывавшийся под складками пышного платья живот она несла, как восточный сосуд, всем своим видом давая понять, что это и есть её главная драгоценность.
Прошло то время, когда приходилось остерегаться не только мужа, но и всех его родственников, включая царевича Федора и его супругу Ирину, а также всех приближённых царя, таких любезно-приветливых внешне, и таких затаившихся изнутри. Каждый из них жаждал власти, которая, тем, скорее к ним приближалась, чем беспомощнее и хилее становился Иоанн.
Преобразилась Мария. Куда б она ни пошла, её всюду сопровождали усердные слуги, открывая перед ней как дворцовые двери, так и дверцы в лаковую карету, перед которой стояла шестерка белых с яблоками коней.
Раньше редко куда она выходила. Теперь её день начинался с обхода кремлёвских палат, мастерских, погребов, чуланов и служб. Делала строгие замечания поварам. Придиралась к барышням-белошвейкам. И вообще сама не заметила, как оказалась на той высоте дворцового положения, когда с ней стала считаться вся кремлёвская знать, военные выпучивали перед ней грудь и глаза, боярские жены делали реверанс. Все её желания стали немедленно исполнимы. До ненужного много было роскошной одежды, золота, украшений, улыбок дворцовых людей, сногсшибательных гардеробов. Но это до той лишь поры, пока остается она царицей. А после? Что будет после того, как скончается царь?
Однако вдовья пора еще не пришла. Рядышком с ней, на руках главной няни, крутил головёнкой, кричал и махал сердитыми кулачками, с первых дней показывая характер, будущий царь. В том, что родившийся мальчик будет царем, Мария не сомневалась. Правда, дошёл до неё скверный слух, что Дмитрий ее – незаконнорождённый, потому и на царском троне ему не бывать. Но Иоанн успокоил, растолковав, что Федор числиться будет царем лишь формально. Ввиду его слабоумия, все дела в государстве, будут под строгим контролем опекунов. Но как только Дмитрий поднимется на ноги, повзрослеет – опекуны станут лишними, и вся государева власть перейдет к нему. Что еще мог Иоанн исполнить для младшего сына? Отписал ему во владение город Углич. Ему, его матери, и ее родне. Это на тот крайний случай, если Москва не примет царевича, и ему на какое-то время придется покинуть ее. Марии же он подарил дубовый бочонок, с краями наполненный денежным серебром, состоявшим из мелких монет с изображением верхового. Сказав при этом:
– Это на будущее, коли наступит в нём черный день.
Царь смотрел далеко вперед. Дальше собственных похорон. После смерти его во главе страны оказался слабый на голову сын его Федор. Никаких действий против Марии с сыном предпринимать он, естественно, не хотел. Был излишне уступчив и добр. Именно эти свойства характера и использовал главный ре́гент двора Борис Годунов, уговорив царя подписать документ, согласного которого Мария с сыном и все Нагие, какие живут в Москве, переселяются в Углич.
Так началась для Марии потеря ее привилегий. Стеснённым её положение оказалось и в Угличе, несмотря на то, что Дмитрий по документам значился вотчинным князем. Годунов послал сюда своего человека некого Федора Бидяговского, кто должен был надзирать за опальной семьей и вести все вотчинные дела, на которых держалась казна, политика, власть и служба.
Единственным утешением для Марии была возможность вновь оказаться в Кремле. Царь Федор сдавал. Душа его к вечности продвигалась. Детей же не было у него. Стало быть, унаследовать трон должен Дмитрий.
Жили они в небольшом дворце. Дмитрий рос, окруженный вниманием матери, нянь и целым кланом Нагих. Ибо в Углич вместе с Марией были отправлены, кроме отца и матери, два ее дяди, три брата и кто-то еще из дальней родни.
Дмитрий все дни проводил во дворе, играя со сверстниками в те игры, которые отдавали мальчишеской схваткой за сласть победы и завораживающую власть.
Быть страшным, дерзким и беспощадным – к этому он стремился всегда. Благо ни мать, ни няни, ни родственники Нагие против игр ничего не имели. Даже наоборот, поддерживали его, считая мальчика будущим полководцем, кто заранее должен знать всех своих союзников и врагов. Однажды по зимней поре наследник устроил, чуть ли не бой с поставленными посреди двора в полный рост человека снеговиками. Было занятно смотреть, как он рубил деревянным мечом головы, вылепленным из снега царским опекунам, выкрикивая при этом:
– И ты на моё царство метишь!
– И ты вскарабкался на него!
– На, вам за это!
– Примите мои гостинцы!
– Мало? Нате еще!
– И еще!
Мальчик был заведён на самые крайние шалости, которые пахли жестокостью и расправой. Няньки нередко плакали от того, что он, увлёкшись игрой, буквально рвал на них передники и азя́мы. Одногодки тоже боялись его порывов, и всякий раз от него убегали, когда он на них нападал, изображая охотника за волками. И Мария подчас терялась, перенося от сыночка царапины и укусы, точно была она робкой ланью, а он кровожадным и сильным львом, которому хочется мяса и крови
– В кого он такой разудалый растет? – спрашивали соседи.
– В батю, – ответствовала Мария.
Гордилась Мария сыном. В то же время и стереглась, предчувствуя очень большую беду, какую несёт в себе её Дима, готовясь, стать первой личностью государства. Особенно жутко ей было в осеннюю пору, когда за двором, где был хлев, резали коз. Никто туда мальчика не пускал, а он каким-то неведомым образом попадал и внимательно наблюдал, как обух топора взлетал над козой, а потом, как вонзался нож в ее горло. Однажды, никем не замеченный, он изловчился украсть козью голову. Выбежав с ней во двор, стал гоняться за теми, с кем минуту назад играл в городки. Мальчишки в ужасе разбегались. Но один из них не успел. И козьи рога боднули мальчика меж лопаток. После чего тот неделю лежал, не вставая с постели, и больше уже не ходил туда, где забавляется шалый Дима.
А весной, едва луг во дворе выбрался из-под снега, выпуская на солнышко перья травы, Дима первым очерчивал ножичком круг. Среди уличной ребятни игра в ножички была популярной. На нее собирались все, кого брал горячий азарт. Бросая ножичком сверху, надо было попасть в середину круга. Кто промахивался, того из игры прогоняли. Дима слыл самым метким бросальщиком. Бросал ножичек с пальцев, с коленей, с груди и даже со лба. Голос его звенел чаще всех, объявляя на всю округу:
– Я еще одного заколол!
Заколол – означало, попал в середину круга, где была нарисована пасть разъяренного пса.
Игра считалась вполне безопасной, оттого никто за ребятами не следил, предоставив им полную волю.
Воля в тот майский полдень была, как всегда, для игравших в ножички, беспредельной. И вдруг она стала уменьшившейся и страшной. Не воля, а наказание. И центром её оказался начерченный круг, рядом с которым лежали ножик и мертвый мальчик. Мальчик в боярском костюмчике, бледный, с родинкой на щеке и открытыми настежь глазами, смотревшими на того, кто его убивал.
– Зарезали-и! – Голос Марии, сбегавшей с крыльца во внутренний двор, вмещал не только страдание, но и ужас. Этот день, потом и второй, и третий вошли в её грудь, как шагнувшие к эшафоту государственные изгои. При виде мертвого Димы, на горле которого были следы чьих-то пальцев, она обезумела и не знала, есть ли такая на свете сила, какая могла бы её спасти. Не было крови на горле сына, однако она её разглядела, поверив в то, что Дима погиб от ножа. И зарезал его кто-то из тех, кто с ним был во дворе. Хотя ножик, валявшийся рядом с Димой, был неточёный и кончик его не краснел, а чернел оттого, что втыкался не в плоть человеческую, а в землю.
Но Мария была обезумившей и слепой. С языка ее сорвались имена погубителей сына. Она их не знала. Однако была уверена: сделали это лазутчики Годунова.
– Годунов! Это он! Это он подослал Бидяговского! Это они моего сыночика порешили! Не только сыночика, но и нашего будущего царя! Люди добрые! Сохватите их всех! Умертвите, как псов!
Сумасшедший голос Марии, плотно сжатые кулаки ее братьев, отца и дяди, медный плач заревевших колоколов, всхлипы няни, чей-то летящий по воздуху красный пояс, ворон, гаркнувший на воротах – всё смешалось в одно, соединив свет и тень, как два мира, где встречаются мертвые и живые.
Бидяговский, его сыновья и слуги были не виноваты. Их и близко не было у дворца. Но голос Марии, крики братьев ее и дяди возбудили посадских людей. Захлопнулась дверь колокольни, где пытался спастись от толпы ставленник Годунова, убегающие шаги, скрип мостков, развороченное крыльцо, чей-то всхлип, взмах креста.
Часа два бесновалась толпа, преследуя тех, кого выкрикнула Мария. Никто из людей Бидяговского от толпы ни сбежать, ни спрятаться не успел. И теперь, оказавшись мертвыми, они смирно лежали во рву, около колокольни. Десять мужчин. Трое мальчиков. И старик. Над проломленной головой старика кружились зелёные мухи.

6

Приехавшую в Углич комиссию возглавлял князь Василий Иванович Шуйский. Выясняли причину смерти царевича, и почему вспыхнул бунт?
Из четверых мальчишек, игравших в ножички с Димой, в живых остался один. Такой же худенький и глазастый, и возрастом лет девяти, как и Дима. Только одет был в короткие, до коленок порточки и латаную рубашку. Он был напуган, плакал и трясся, и еле-еле выдавил себя:
– Дядька к нам прыгнул из-за забора. Подбежал к нам. Поднял царевича. Ничего не сделал ему. А царевич упал. Вот и всё. Дядька сразу обратно. Через забор. Там его лошадь ждала…
Шуйский погладил мальчика по плечу:
– Это ты с перепугу. Бывает. Дядьки не было никакого. У страха глаза велики. Беги-ко домой. Никому не рассказывай эту басню. Если будешь рассказывать, то дядька приедет и за тобой. Он такой. Его нет, а возьмет и приедет к тебе, как вторая нечистая сила…
Мария была, как во сне. После того, как сына похоронили, она от отчаянности замкнулась. Стала тихой и безучастной. Теперь она кто? Да никто. Без сына. Без родственников. Одна. Как зачинщиков бунта, отца её, дядю и братьев лишили званий и должностей. Никого из них не пытали, но всех со связанными руками поместили в повозки и отправили в разные города, где были острожные заведения.
Комиссия вынесла заключение: никто мальчишку не убивал. Сам во время игры накололся на ножик. В результате – несчастный случай. Косвенной же виновницей смерти царевича посчитали Марию: недосмотрела.
Что ожидало её впереди? Телега с соломой, куда её посадили и повезли по долгим дорогам Руси в Вологодское воеводство. Так попала она в Николаевское на Выксе, захудаленький монастырь, где постригли ее, и стала она не Мария, а Марфа.
Ей было всего тридцать лет. Благополучная жизнь обернулась монашеским прозябанием. Келья с огарком свечи. Горстка кусочков сухого хлеба. Вдоволь воды. И молитвы, молитвы, чтобы вымолить для себя не только у Бога, но и у местной начальницы право на нищенскую юдоль. Дни ее поползли как унылые странники по дороге.
Вспомнили об опальной царице через 13 лет, в ту самую пору, когда по стране полетели слухи о младшем сыне царя Иоанна Димитрии Первом, который, якобы жив и собирает по вотчинам войско, чтобы начать войну за престол. Приехали за Марией. Хочет того она или нет, но ее загрузили в повозку и повезли за 600 верст в Москву.
Привели в палату, где встретил ее Борис Годунов, ставший уже не ре́гентом, а царем. Годунов спросил у Марии:
– Кто-нибудь из поляков к тебе в монастырь приезжал?
– Нет. Никто. А в чем дело?
– В том и дело, что, будто бы твой сынок объявился. Да, да, тот самый, кой в могиле лежит. И что он, как законный наследник, хочет сесть на царский престол.
– Бедный сын, – всплакнула Мария, – и мертвому-то ему не дают покоя.
– Возвращайся назад. С Богом. – отпустил Годунов Марию, удостоверившись, что она не связана с самозванцем, и бояться её не надо ему.
И снова за шесть сотен верст едет Мария в свою обитель.
Снова мертвая тишина монастырского заточения. Снова оплавленная свеча. Снова горстка сухого хлеба…
Чуть заметное просветление наступило в ее судьбе, когда Марию отправили на Шексну, в знаменитый Горицкий монастырь, где во все времена селились опальные вдовы и дочери умертвленных царей.
Здесь она нашла понимание у хозяйки монастыря, которая разглядела в Марии не только жертвенную особу, однако и женщину деловую, умевшую своим обаянием, мягким характером, красотой и опытом мастерицы по вышиванью влиять положительно на монашек. Настоятельница даже позволила ей быть старшей среди вышивальщиц. Как знать, может, стала бы здесь Мария знаменитой на всё воеводство вышивальщицей и швеёй, однако настали ещё одни странные времена.

7

За Марией приехали вновь. Теперь на тройке гарцующих вороных. С сундуком. В нем была для неё одежда. Велели переодеться. И повезли. Повезли с авангардом, состоявшим из нескольких всадников в желтых мундирах, папахах с перьями и ботфортах.
Голоса у всадников тру́бные. В каждом крупном селе, а уж в городе непременно останавливали коней у казенных хором и торжественно упреждали:
– Встречайте великомученицу Марию! Мать Димитрия Первого, нынешнего царя, кому присягла половина мира!
Кружится голова у Марии. Ей дико, радостно и тревожно. Из теремов и домов, как ягоды из корзины, выкатывается народ.
Начищенные сапоги, рубахи с выпуском, смех, поклоны, чьи-то веселые выкрики, свеже сорванные цветы.
Мария выглядит благородно. Из окошка кареты видна её голова. На ней кору́на при ленточках за плечами. Грудь облегает тканая, в звездочках душегрея. Лицо, хотя и усталое, но с улыбкой взаимного узнавания, как если бы все ей были знакомы, но жили друг с другом они в разлуке, и вот встречаются вновь.
Города. Один за другим. Вологда, Грязовец, Ярославль… Сколько будет еще! И всюду Марию встречают. Кто взмахом хоругви. Кто с выносом пирогов. Кто с охапкой белой сирени. И каждый, кто подбегает к карете, готов приложиться к ее руке. Но высоко око́нышко у кареты. Можно только поймать Мариины пальчики и, подпрыгнув, попытаться поцеловать. Что и делают самые шустрые из бояр, даря на лету ей воздушные поцелуи.
Рядом с Марией в карете – постельничий Шапкин, советник нынешнего царя. Подготавливает её.
– Будешь правильно говорить – позабудешь свою обитель. Ну, а коли неправильно – хмм…
Встречали их в селе Тайнинском, недалеко от Москвы. Огромные толпы народа. Кони в лентах. Кареты в цветах. И островком среди половодья рябивших азямов, рубах, камчатных платков и кошу́ль – десяток роскошно одетых бояр и ксендзов.
Первым к карете – в накинутой на спину манатье́, при улыбке и низком поклоне – не кто-нибудь – сам князь Василий Иванович Шуйский. Мария удивлена. Неужели и здесь в новой компании царедворцев он самый признательный, самый верный? Верный был Иоанну. Верный – Федору. Верный – Борису. Теперь никого из них нет. Зато в наличии тот, кто взошел на Московский престол. В народе его называют Лжедмитрий. А как она его назовет?
И вот она сходит с кареты. Шуйский поддерживает ее.
Мужи московские перед ней. Среди них – невысокого роста, черноволосый, в белом кафтане, с мужественным лицом при легкой улыбке ожидающий человек. Это и есть теперешний царь, кого Мария должна узнать и назвать его собственным сыном.
До Лжедмитрия три шага. Три шага, как три расстояния до обрыва.
Они шагнули друг к другу одновременно. Два игрока, презревшие то, что между ними был маленький мальчик, лежавший сейчас далеко от Москвы в холодной земле.
Мария чуть приоткрыла губы. Хотела назвать Лжедмитрия сыном, но не сумела. Вместо этого улыбнулась и вынула из кармана передника маленький крест, тот самый, который когда-то висел на Диминой шее. Лжедмитрий понял, что надо делать, и наклонился, чтобы Мария сумела надеть этот крест на него. Потом, с крестом уже на груди, он обнял ее и сказал:
– Дорогая мама! Спасибо тебе. Спасибо, что ты его сохранила.
– Иначе я не могла, – вымолвила Мария, найдя в себе силы, чтобы чего-нибудь да сказать. – Все эти годы, с тех пор, как я потеряла тебя в тихом Угличе, напоминал он мне о тебе. Теперь я нашла тебя…
Лжедмитрий был крайне доволен разыгранной сценой. Взяв Марию под ручку, повёл её к новой, с гербами карете, перед которой стояла шестерка холёных коней.
– Чудес не бывает, – сказал, усаживая ее на сиденье. – И всё-таки это чудо! А кто его совершил?
Растерялась Мария:
– Я… Я не знаю.
– Он! – рассмеялся Лжедмитрий, – и показал куда-то назад, к ещё одной новой карете, откуда высовывалась рука с белеющим в ней вышитым платочком, посылая в их сторону многозначительный знак.
«Шуйский!» – узнала Мария и опустила глаза, чтобы скрыть охвативший ее испуг. Испуг скорее не за себя – за него, черноволосого человека, наклонившегося над ней, как над матерью, которая его сегодня не подвела.
Карета неслась по булыжной дороге. Все ближе и ближе к державной Москве. Слушая цокот подков, Мария пыталась выгнать из головы навязчивую картину, где виднелась рука с белевшим платочком. Князь Шуйский так просто, без всякой цели еще никому ничего не делал. Наверняка он что-то замыслил против царя. Мария давно замечала: где Шуйский, там и потеря. Не он ли всех убирает с дороги? При нем один за другим ушли на покой Иоанн, сыны его старший Иван, средний Федор и младший Димитрий, а потом и Борис Годунов, а затем и сын его новый Федор. Мария вдруг поймала себя на мысли, что она не желает худого нынешнему царю. Пусть он ей и не сын. Пусть чужой. Пусть даже и самозванец. Но жизнь-то ее при нем вон как круто переменилась. Была в вологодской глуши – и снова в Москве.
Карета остановилась. Мария только приподнялась, собираясь спуститься на землю, а навстречу ей уже несколько рук. Принимают ее. Кланяются. Радушно сообщают:
– Пожалуйте в храм обители Вознесения! Всё приготовлено. По царскому благоволению…

8

Монастырь Вознесения был тем особенным местом, где накануне свадеб жили невесты русских царей. В одну из келий его помещена была и Мария.
Ничего от нее не требовали. Знай, тихонько живи. Никому не мешай. Принимай время от времени подношения. Она понимала: в ее положении лучшего нечего было и ждать. И то хорошо, что здесь одевали, кормили, давали возможность общаться с такими же, как она. То, что должен был получить от нее Димитрий, было исполнено безупречно. Крест покойного сына висел на груди обладателя трона. И Мария об этом ничуть не жалела. Лжедмитрий стал для неё стеной, за которой она ощущала себя защищенной. Кем была? И кем она стала? Женщиной нужного поведения, которая может еще пригодиться царю. Не удаленной, как при Федоре и Борисе, а оставшейся в стенах кремля, как своя.
Смутилась, было, Мария, когда в соседнюю келью вселилась невеста царя, дочь именитого польского воеводы Юрия Мнишека некто Марина, которую сопровождал целый штат служанок и слуг. Однако смущение было недолгим. При близком знакомстве девушка оказалась общительной, крайне горячей и заводной, не боявшейся никого, даже царя, которого называла жадюгой за то, что он свою мать поселил не в отдельные княжеские палаты, а в обычный девичий монастырь. Обнимая Марию, она весело обещала:
– Я заставлю его подарить тебе новый дворец! Не спорь! Так полагается! Так и будет!..
Соседствовали Мария с Мариной несколько дней. Началась суматоха приготовлений к выходу под венец. А потом коронация. Вслед за этим и громкая свадьба, где над ломившимися столами летали жаркие поздравления ксендзов, шляхтичей и бояр, где звенели бокалы от имени двух государств, от имени папы и патриарха. На эти пышные торжества, пиры, славословия и гулянья вдову Иоанна не пригласили. Ни царю Димитрию Первому, ни царице Марине, такое и в голову не пришло.
Мария не обижалась. Напротив, была довольна, что вся эта праздничная шумиха ее не касалась.
Однако не всё обходилось так, как бы надо. Не только Марию, всех исключительно москвичей, как в пределах кремля, так и в ближних к нему посадах, оскорбил и смутил разудалый напор иностранных гостей. Понаехало их многим больше, чем приглашалось. И вот, не попавшие на пиры, абы им не скучать, сами устроили собственное гулянье. Пьяные гости врывались в дома и палаты. Требовали вина, обхождения, ласк и женщин. Кто вступался в защиту своих дочерей, а порою и жен, был избит, а то и убит. Начались грабежи. Разбитые окна. Въезды верхом на конях в приделы церквей. Продолжалось такое бесчинство до тех лютых дней, пока горожане не выступили совместно.
Поводом к выступлению послужило и то, что Лжедмитрий не оправдал надежд многих бояр, не получивших выгод от новой власти. Возмутило и то, что готовился он смешать воедино две разных веры, перемешав христиан с католиками в одно. И еще предпринял попытку устроить в Москве институт латинского языка, куда уже пригласил чужеземных ученых. И денежный капитал собирался пустить на распыл, готовясь лить пушки и воевать непонятно зачем против турок.
И как специально, в это же время пущен был слух, что в ближайшее воскресенье на Красной площади для укрепления общей власти соберутся русские и поляки. У русских будут известнейшие князья, бояре, дворяне и воеводы. У поляков – легионеры. Русские выйдут с пустыми руками. Поляки же – с саблями и ножами. По сигналу руководителя этой встречи, которым является Дмитрий Первый, начинается бой – кто кого? Цель побоища очевидна – перебить русский правящий класс. Чтоб потом расправиться с остальными, принудив русское население дать присягу продавшемуся полякам нынешнему царю.
Слух пошел от Василия Шуйского. Для чего? Для того, чтоб ярей возмутить москвичей и поднять их войной на пирующий кремль.
Как задумано, так и стало. Царствующий Лжедмитрий вместе со свитой своей, состоявшей главным образом из поляков, литовцев и русских стрельцов, переметнувшихся в стан его из-за обещанных денег, был застигнут врасплох. Стрельцы, которые еще утром стояли стеной за царя, спасая себя, бросились вон из кремля, оставив Лжедмитрия без охраны.
Царь, в голове которого продолжался вчерашний пир, неудачно выпрыгнул из окна. Чуть живого, его возвратили в палату, где и добили. Такая же смерть ждала и его молодую жену полячку Марину, всего девять дней сидевшую на престоле, и вот метнувшуюся с него куда-то в неведомом направлении. Ее искали по всем палатам. Однако тщетно. Точно имела она незримые крылья и, тихо взмахнув, улетела в раскрытое настежь окно.

9

Второй раз за последние две недели слышит Мария дикие звуки. В первый раз они раздавались в честь въезжавшей в Москву Марины. У Спасских ворот встречали её 50 трубачей. Столько же барабанщиков било по барабанам. Это был, как парад сумасшедших для сумасшедших. Мария, сидевшая у окна, поспешила его закрыть.
И вот ещё одни звуки. Только теперь в них не вопль парадного вдохновения, а тяжёлый причёт, вобравший в себя пересту́п многих ног, какой исходит лишь от огромной толпы. Треск ломаемых алебард. Ржанье столкнувшихся грудь на грудь обозлённых коней. Выстрелы из пищали.
«Война!» – решила Мария и опять, как тогда, поспешила закрыть обе створки окна. И тут, почти рядом увидела сквозь стекло, как мелькнуло покрытое саваном чье-то бегущее тело. Привидение, да и только.
Минуты, наверное, не прошло, в коридоре – шаги. Дверь пугающе распахнулась. Привидение оказалось обвернутой в белую скатерть Мариной Мнишек. Губы в судороге. Взмолилась:
– Спрячь меня! А не то убьют!
Показала Мария куда-то за стол, где стояла кровать.
Беглянка, прямо с салфеткой, какая на ней сидела, как саван, нырнула вниз – и не стало ее.
И в этот момент в дверь вломились стрельцы. Передний из них в доломане с петлицами на груди оказался перед Марией, только-только успев перебросить бердыш с руки на плечо и запыхавшимся голосом:
– Я за этой, за бешеной! Куда-то сюда она забежала!
Мария взяла со стола полыхнувший медью комнатный крест, подняла его в правой руке и, буравя стрельца глазами, повела повелительно головой.
– Здесь монастырь. Мест для бешеных не бывает.
– Но мы…– попытался продолжить стрелец.
Мария холодно процедила:
– Вы забываетесь! Кто вы и кто я? Перед кем стоите?
Стрелец смешался. Смешались и те, кто дышал за его спиной, сообразив, что сюда им нельзя. Не по их ничтожному чину была эта женщина, так похожая на царицу. Задом, задом, покачивая плечами, тут же все и вывалились за дверь.
Прикорнувшая меж двух кованых сундуков свергнутая царица не спешила вылезть из-под кровати.
– Думала – уж конец! – заговорила, шурша сползавшей с неё настольной салфеткой.– На моих глазах они ксендза и шляхтича зарубили. Больше не видела ничего. Спряталась под салфеткой. Она и спасла меня. Наверно, приняли за служанку. Незаметненько выбралась на рундук. Ну, а там, во дворе, такая неразбериха. Кто свой, кто чужой. Я и юркнула, будто мышка. Ой, беда-то какая. Сердце так и дрожит. Дмитрия, кажется, застрелили. А ведь мог бы спастись Слышала голос его. Предлагал кому-то большие деньги. Никто не купился. Русские любят, видать, не деньги. Смерть они любят свою. Погоди. С ними я еще поквитаюсь...
Разговор Мария не поддержала. Беглянка так и сидела, спрятавшись под кроватью, зло и медленно приходя в себя. И от того, что она не скрывала своих намерений, была видна лишь ногами в раскрашенных туфлях, и время от времени поправляла салфетку, издавая хрустящий шелест, было Марии не только неловко, но и опасно, словно в келью ее прокралась змея.
Ушла Марина глубокой ночью.
– Буду к своим пробираться, – сказала с порога и, запахнувшись в спасительную салфетку, исчезла, как привидение, в темноте.

10

Сколько женщин перебывало в Вознесенском монастыре, столько и призрачных очертаний, за которыми прячутся тени когда-то величественных особ, оставшихся в русской истории, как загадки.
Мария пока что не очертание, не осколок истории, однако и в ней проявляется интерес разглядеть самую себя, как участницу тайной игры, где на кон поставлена жизнь восседающего на троне. Один за другим на её глазах выбывают из этой игры Иоанн, Федор Первый, Борис Годунов, сын его Федор, и вот Лжедмитрий. Кто следующий?
В последние дни Мария жила в ожидании темных вестей. После того, как в келье её побывала Марина Мнишек, стало ей очень уж неуютно. Как если бы укрывала она не выгнанную с позором с царского трона авантюристку, а собственную подругу, с которой решила пойти против всех.
Чтоб как-то уйти от навязчивого расстройства, стала она каждый день навещать соседку Елизавету, полнотелую, резвого нрава общительную монашку, с кем подружилась еще зимой, благо и та, и другая баловались вязаньем, которое их и сблизило, как подруг. В отличие от Марии Елизавета была чересчур откровенной, знала дело или не знала, но говорила о нем всегда, как бывалый знаток. Так и сидели друг против дружки с вязанием на коленях то в маленькой келье Елизаветы, то в Марииной, чуть побольше. Обе любили поговорить. О царях, о боярах. О том, кто сегодня в высокой славе. Кто – в подозрении и позоре. Кому не пришлось увернуться от смерти. Кому удалось ее обхитрить.
Сегодня они о Шуйском разговорились.
– Как у нас дивно-о! – заговорила Елизавета, длинно вытягивая слова.. – Шуйский-то наш Василий Иванович был у Димитрия правой рукой. А нынче-е, сам государь. Как же та-ак?
– Рука-то, видать, неверной была, – усмехнулась Мария, – ждала суматошного дня, а в нём – человеческой бури. В буре ли знать: кто на чьёй стороне?
– Шуйский, выходит, не на царёвой.
– Я тоже так думаю, Лизавета. А почему не на ней? Потому что сам захотел стать царём.
– И стал ведь! Вот ведь какой. Да человек ли он в самом-то деле? Не посланник ли он главного ирода православных?
– Ты чего, Лизавета, думаешь, он…– Мария не досказала то, чего собиралась сказать.
– Не думаю. Знаю!– перебила Елизавета. – Потому, как и я вдова! А муж у меня, где ты думаешь? На том свете! А кто отправил его туда? Василий Иванович, государь, провалиться бы в яму ему.
Елизавета была женой боярина Талашова, кого закололи лет пять назад за то, что шел доносить на Шуйского Годунову. Что он хотел царю нашептать, не знает никто. Елизавета же полагает:
– Шуйский носил при себе два боба сулемы. Ждал удобного случая, аб пробраться на царскую кухню и подбросить эти бобы в горшочек с едой. Об этих бобах мой Талашов только мне и проговорился. Сказал, абы я о них – никому. Иначе беда. Беда и случилась. Из-за неё стала я не мужней женой, а вечной монашкой. Сюда за хорошую жизнь, дорогая Мария, не попадают…

11

За Марией пришли поздно утром. Протопоп, дьякон, архиерей и несколько служек. Все в клобуках и рясах, кто с крестом, кто с иконкою на груди.
Она уже знала. Накануне предупредили: идёт крестный ход с прахом сына ее царевича Дмитрия. Углич – Москва. По этой дороге его и несут. И вот сегодня гроб прибудет в столицу. Событие небывалое. Кто-то уже заранее известил – быть большим чудесам!
Облепивший Марию причт церковных служителей, меньше всего думая о главенстве, возглавил шествие москвичей. На подходе к последней улице уже не три ряда мелкого звания горожан выстукивало подошвами туфель, сандалий, сапог и бахил мощеный булыжник, а по меньшей мере сто три.
Где-то в толпе, среди самых беседливых, знающих всё и про всех, пожилых и старых москвичек, ступала и шустрая Лизавета, успевавшая сразу кого-то старательно слушать, кому-то кивать головой, с кем-то даже еще и спорить.
Опять, как и в прошлом году, встреча с царевичем Дмитрием проходила в селении Тайнинском, за Москвой. Только теперь с царевичем не живым, а покойным, вырытым несколько дней назад из земли.
Несмотря на жару и смешавшиеся дыхания воздух был освежающе бодрым, даже чуть пряным. Пряность шла от обшитой праздничным бархатом ра́ки. Дышалось легко. Вся толпа в возбуждении наблюдала за новым помостом, где стоял мерцающий бархатом гроб. А перед гробом высокая, с мрачно опущенными бровями, взятая гаснущей красотой – мать виновника торжества. Всё внимание на неё. Даже стоявшие по бокам Марии вновь испеченный царь Василий Иванович Шуйский и без пяти минут патриарх всей Руси Филарет воспринимались второстепенно. Над центром помоста, где голубела рака, над Марией, над головами первых лиц государства, над окружившими их дворцовыми служками, над всеми протоками движущейся толпы висело нечто свершающее, немое, наполненное великой тайной, выливающейся в слова: «Сейчас! Что-то будет!»
Мария чувствовала на себе взгляды жадного ожидания. Стоявший меж ней и толпой низкорослый Шуйский никому не мешал, и всем было видно ее оттененное платом и воротом платья задумчивое лицо, вмещавшее сосредоточенность и терпение. Ей было немного не по себе. 15 лет миновало с тех пор, как она проводила царевича в землю. И вот он вынут оттуда, лежит перед ней.
По знаку Шуйского двое служек подняли крышку. Мария была готова увидеть останки несчастного сына. Но что это? Что? Не череп, не кости, скрещенные на груди, не ребра скелета покоились перед ней. В гробу лежал свежий мальчик. Одетый в новое одеянье, с чистой кожей лица, с мягко сложенными губами, казалось, он был живой, но заснул, и должен вот-вот пробудиться.
« Не он!» – только-только не вскрикнула мать. Но рядом был Шуйский. Хрящи ушей на его голове напряглись, выражая негодование, и Мария услышала свист, с каким он шепнул, на неё не глядя:
– Обращайся к нему, как к сыну! Не будь идиоткой! Иначе самой быть в гробу.
Шуйский был в мерцавшей камушками рубахе. По нешироким ее плечам, как два золотых удава, сползали вышитые лучи.
У Марии перехватило горло, словно два золотых удава переползли с царских плеч на нее, и стало ей нечем дышать. Однако она пересилила страх, вздохнула с тяжёлым усилием и громко, с ненавистью то ли к себе, то ли к мертвому мальчику не сказала, а крикнула:
– Сын!
Подсекло толпу, так и стукнуло по повздо́шью. Однако не всю. Не каждого человека. Кто-то в самой гуще её вскинул руку и рассмеялся:
– А как же Лжедмитрий? Ты и его ведь признала сыном? На этом же месте! Али не так?
Повернулась Мария к толпе. Бледная, с задрожавшим лицом, по которому, как с горушки покатился комочек горя. И слова с языка комочками покатились. Растерзанные слова, обмакнутые по самое горло в женское горе:
– Это была моя слабость. Виновата я. Каюсь. Кабы я его не признала, была бы уже не живой…
По дряхлеющему, в морщинах лицу Василия Шуйского проползла благодарственная улыбка. Даже крупный, с двумя горбинками нос его благодарно повеселел. Мария сказала так, как угодно было не ей, а ему. Он даже ее похвалил, объявив на всю деревенскую площадь:
– Настоящая мать! Сколько лет не видела сына. Тут не в диво и растеряться. А нет! Устояла. Не зря же была у Ивана Четвертого крепкой женой. Крепкий царь. Крепкая и царица. И Господь удостоил их достойнейшим сыном. Сидеть бы ему и сидеть на праведном троне. Не привелось. Не допустил до этого Годунов. Переправил царевича в царство мертвых. Был наследник – и нет. Но Господь рассудил, как великий мудрец. Оставил царевичу образ нетленного сына земли, кому предстоит еще нас удивить. Дух, который сейчас от него исходит, это то, что когда-то принадлежало ему одному. А теперь он есть наш. Он несет всем нам жизнь. Убирает болезни. Слепых превращает в зрячих. Увечных – в богатырей. Завтра! – Шуйский вытянул руку к Москве. – На Красной площади, там, где Лобное место, он покажет себя в полной силе!
Золотой крест, висевший поверх рубахи, наполовину скрылся в ладони царя. Шуйский поднял его, а потом опустил, совершив им движение около гроба. Служки в несколько рук погрузили крышку на гроб.
Зазвучала жалейка. Грустный звук ее был щемящим, точно вылетел не из рога, а из горла печального отрока, тихо прощавшегося с людьми.

12

Затянувшиеся свидания с безмолвным мальчиком в пышной раке похожи были на испытание, когда Мария спрашивала себя: «На каком нахожусь я свете? На этом? Или на том?» Порой ей казалось, что она пребывает на службе у главного изверга русского государства, который поставил условие перед ней: или ты говоришь, как нам надо, или готовься к переселению из светлой кельи монастыря туда, где твоими соседями будут черви.
Три дня Мария сопровождала скорбную раку. После Тайнинского стояла на Лобном месте. После Лобного – в Архангельском храме. И всякий раз при огромном потоке людей, глядя в лицо гробового отрока, подтверждала:
– Сынок! Это ты? А я тебя не узнала. Думала: ты уже прах. А ты, как живой…
Всё шло, как задумано. Чудеса, которые обещал народу Василий Шуйский, свершались у всех на глазах. Нетленные мощи наследника избавляли людей от недугов. Для этого стоило только приблизиться к раке, коснуться ее десницей – и ты исцелён.
Приобщиться к тому, что творилось около гроба, мог кто угодно, но не Мария. Она глядела на то, как слепой превращался в зрячего. Безногий – в веселого плясуна. Безголосый – в бойкого краснобая. Смотрела, стараясь не выдать презрения, которое так и рвалось на ее лицо. Останавливал внутренний голос. Голос пенял: «А ты-то чем лучше этих артистов? Ведь тоже играешь. Правда, цена у вас не одна. Им за игру заплатили деньги. Тебе за нее сохранили жизнь». И еще она презирала себя за то, что вводила людей в заблуждение. И не только людей, но и всех кандидатов в цари. Сколько было их? Трое. Но ведь будет, наверное, и четвертый. Снова ее позовут на позорный помост. И снова она обмолвится: «Сын!»
Многое брало в себя в те угрюмые дни Мариино сердце. Многое узнавало оно и того, что было спрятано от неё под видом таинств, творимых якобы сыном ее по велению Бога.
В келье она узнавала подробности всех событий, за которыми прятались царь, его приближенные и уже обведённый трагической рамкой наследник престола. Выкладывала их соседка по келье Елизавета, чьи труды в эти дни заключались в одном – слушать знающих.
– Рассказ-то мой будет тёмный, – предупредила она и на этот раз, – устоишь ли, Марьюшка дорогая, коли поведаю всё, как было?
– Устою, Лизавета, – ответила ей Мария.
– Разузнала я. Жуткое дело. Кто в гробике-то лежит. А лежит-то в нем сын вотчинного стрельца. Дело это людишки Шуйского провернули. А над людишками этими сам ну-ко нынешний патриарх. Тогда-то он не был еще патриархом. Был тайным царевым порученцем. У вотчинного стрельца было пятеро сыновей. Слишком много для бедной семьи. Еле сводили концы с концами. Вот и продал стрелец среднего сына, коему шел, как и Дмитрию твоему, десятый годок. Звали отрока Ромой. Купил его Филарет за очень большие деньги. За деньги купил Филарет и того, кто задушит его. Задушили. Обули, одели. Малый что? Он ведь не знал, что будут его убивать. Орехов ему надавали. Абы отвлечь, показать себя не душегубами, а друзьями. Показали со всем старанием, так что подросточек и не пискнул. И в гроб с орехами положили.
Вот такие, моя дорогая, дела-то плодятся. У властелинов нонешних на уме лишь одно, как бы им одурачить простонародье, абы мы им верили, как отцам. Не отцы они нам, а косцы, кои косят траву. А в траве-то тыёй наши ноги. Беги, не беги от косы – отовсюду достанут. Обидчики, да и только. Лжедмитрий-то был, пожалуй, беззлобнее всех. А эти? Снова, поди, за тобой придут. Нужна ты им, как помощница. Не пойдёшь – пропадёшь. И правильно, коль пойдешь. Иначе и жить не дадут. Терпи, дорогая.
– Терплю, – кивнула Мария. – Из-за страха терплю. Не хочу, чтоб меня без гроба захоронили. Как и сынка моего. Где теперь его косточки? Выброшены. Куда?
– И про это можно дознаться, – сказала Елизавета. – У Филарета в прислужниках протопоп Олексей, мой знакомец. Он как раз в Угличе-то и был, когда мощи царевича доставали. И куда их выбрасывали, не видеть не мог. Глаз у него памятливый и вострый. Могу встретиться с ним. Всё от него и узнаю. Только больно уж он до копеек не свой. Бесплатно не сделает шагу.
Всколыхнулась Мария, словно кто её подтолкнул. Тут же сходила в келью. Открыла бочонок, доверху насыпанный серебром. Зачерпнула полную горсть. Много копеек высыпала Мария в подставленные ковшом ладони Елизаветы.
– Хватит?
– Ой, за глаза!
Дотемна засиделись в тот вечер Мария с Елизаветой. Зажгли парафиновую свечу. В приоткрытую щель окна струилась прохлада. Со двора наносило запахом свежей травы. И вдруг вместе с запахом залетела пурпурная стрекоза. Заплясала над огоньком. Заколотила пурпурными крыльцами. Да немного не рассчитала. Вспыхнула моментально и упала, разбрызгиваясь, в подсвечник.

13

Жизнь не старой еще монашки, как и всё в этом мире, начинается рано утром. Молодая заря. Розовеют далекими окнами терема, хоромы и храмы. В лужах купаются усики света. За высокой стеной бодро блещет река.
Однако Марии всё это даром. Сроки, когда пребывать в печали, не предусмотрены для нее.
Она полагала, что ее затянувшаяся тоска не кончится никогда. Потому-то и удивилась однажды, ощутив, как к её потускневшим глазам придвинулось что-то отрадное, дорогое, непонятно откуда и вставшее перед ней. Она озорно, по-девичьи улыбнулась, разглядев из окна вместо крыш, куполов и звонниц просторное небо. Было оно узнаваемое, родное, явившееся из детства. А где-то внизу, где перевитая клеверами некошеная трава, бежит голоногая девочка в белом платье, в которой она узнает себя. Мария протягивает к ней руки.
– Манечка, здравствуй!
Остановилась девочка. Спрашивает Марию:
– Ты – кто?
Мария удивлена:
– Разве ты меня не узнала?
Девочка отвернулась и так повела головой, что две косички ее с каштановыми бантами сердито подпрыгнули над плечами.
– Уходи от меня! Ты чужая…
Померкла Мария. И не только померкла, но и почувствовала утрату, словно она потеряла что-то очень большое, природное, прочно связанное с землей, на которой она росла и цвела, собираясь стать самой-самой счастливой.
Возвратил Марию в сегодняшний день стук копыт под окном. Подъехал стрелец на телеге с ворохом сена. Почему-то вспомнилась ей дорога в Вологодское воеводство на такой же точно телеге и с таким же точно старым гнедком, над плечами которого висела дуга с двумя медными погре́мками. К Елизавете, почувствовала она, услышав, как сапоги стрельца, поднявшись по лестнице, повернули к её жилищу.
Минуту спустя постучалась Елизавета. Растерянная. На когда-то дородном ее лице выступили морщинки. В крупном, почти мужском кулаке – серебряные монетки, те самые, с которыми она собиралась пойти к протопопу. Высыпав их на стол, она погашено улыбнулась:
– Манечка, извини! Собиралась встретиться с Олексеем. И не успела. Выселяют отсе́д. Княжна какая-то будет тепере твоей соседкой. А меня отправляют к Белому озеру, в какой-то Горицкий монастырь. И ехать сей день.
Огорчилась Мария. Привыкла она к разговорчивой Лизавете. Без неё ей будет, куда как скучно. Попросила её:
– Скажи своему провожатому, пусть заглянет ко мне.
Появившемуся в комнате пожилому, в красном кафтане с петлицами во всю грудь стрельцу она показала на стол, где лежали рассыпанные монеты.
– Это тебе, – сказала ему Мария. – Наймешь карету с тройкой коней. И повезешь свою пассажирку так, абы было зело удобно.
Стрелец испугался, увидев такое количество денег. Да на них можно было не тройку, а и шестерку нанять, и все равно после этого много осталось бы денег. Благодарствуя, он собрал со стола все серебряные копейки, и еще более изумился, когда Мария добавила к ним ровно такую же горсть.
– Не мало? – спросила его при этом.
– Больно уж ты щедра, государыня! Какому и Богу теперь мне молиться. Эдако щасье…– Стрелец убежал, чтоб вернуться сюда на тройке коней, запряженных в праздничную карету.
А Мария, чья доброта перекинулась со стрельца на запавшую в сердце ее соседку Елизавету, едва та ступила через порог, показала кивком на открытый бочонок, откуда тускло светились дорогостоящие монетки с рисунком всадника на коне.
– Сколь надо, столь отсюда себе и возьмешь. А остальное отдашь настоятельнице Галине.
Удивилась Елизавета:
– Ты ее знаешь?
– Жила под её крылом, яко с мамой. Душа у нее живая. Такая же, как у тебя. Вы с ней сладите. Вот увидишь…
– Манечка! А сама-то ты как? Себе-то чего не оставишь? Без денег-то как? Разве можно?
– Мне – можно. Они меня тяготили. Думала, пригодятся. А нет. Ни к чему мне они. Без них веселей. С Богом, Лизонька.
Они обнялись и даже чуть-чуть прослезились, словно услышав звон колокольчика под дугой, зовущего в край завершающихся желаний.

14

Сон путешествует по столице, одаривая людей картинами сновидений, в которых живет параллельный мир, переполненный жизнями и смертями. Счастлив тот, кто не видит сны. Мария их видит. В каждом из них кто-то хочет с ней встретиться и не может. Что-то мешает ему. «Кто же это?» – спрашивает Мария, наверное, в сотый, а может и в тысячный раз. И вдруг она холодеет, узнавая знакомый голос.
– Это я, мама! Я! Ты узнала меня?
– Дима?! Ты где сейчас? Ты откуда?
– Я везде. Отовсюду. Меня, как вышвырнули из гроба, так я всюду и поселился. Ветром меня раскидало во все стороны света. Я, как пыль. Мне легко. Ты чего-то хотела, наверно, узнать?
– Да, сынок. Кто тебя? Кто зарезал-то? Кто?
– Меня не зарезали, мама. Меня задушили. Боярин один. Человек от Василия Шуйского. Он в колодках сидел в Московской стене. Шуйский поставил условие перед ним: отпускает его на волю, коли он возьмет от меня мою жизнь. Тот и взял.
– А как звать-то того боярина? Знаешь?
– Знаю. И ты его знаешь. Он бывший твой кавалер. Ты хотела с ним свадьбу сыграть.
– Елизар?
– Он, мама, он. Только ты его не ищи. Не найдешь. Его Шуйский за то, что тот меня удавил, вином угостил. Вино-то из погреба было. Холодное, с сулемой.
Мария не верила сну. И верила в то же время. На душе ее было сумеречно и пьяно, как если бы то вино из холодного погреба и она испила.
Елизар, два мальчика и Лжедмитрий. Все четверо были равными по законченному пути. Жить им или не жить? Распорядился этим тот самый, кто сегодня на царском троне. Мария почувствовала, как что-то в ней обрывается, гаснет, уходит в тень уже позабытого ею красивого Угличского дворца.
Сколько дней пролежала она без памяти, неизвестно. Но вот очнулась. Пришла в себя, почувствовав жалость ко всем четверым. Глаза ее были открыты. Она рассматривала пространство, где было оставлено место и для нее. Елизар, ее Дима, Лжедмитрий и мальчик Рома. Все они улыбались ей, как живые.
– Вот и я теперь вместе с вами, – сказала она.
Покидая тело свое, она ощутила движение двух неизвестно откуда-то взявшихся крыльев. Взмахнула ими и полетела. Туда, где свои.

Забываемые слова

Беседливые – разговорчивые
Дивно – удивительно
Копейка – от слова копьё, изображенного на одной
из дорогостоящих монет времен Иоанна Грозного.
Манатья – накидка
Опочивальня – спальня
Отсед – отсюда
Пенять – упрекать
Повздошье – поддыхало, находящееся под грудью
Потрафить – сделать приятное, подольстить, угодить
Рака – судно, куда помещают останки, т. е мощи
приобщенных к святым особо отличившихся людей
Регент – опекун
Рундук – площадка крыльца
Тщать – усердствовать
Умирённые – успокоившиеся, тихие
Сочинения
Жизнь. Труды
Альбом