Главная/Наука. Медицина. Техника/Филипп Фортунатов/Жизнь. Труды
Щерба, Л. В. Ф. Ф. Фортунатов в истории науки о языке / Л. В. Щерба // Вопросы языкознания. - 1963. - № 5


ИЗ ИСТОРИИ ЯЗЫКОЗНАНИЯ

В архиве АН СССР в фонде акад. Л. В. Щербы (фонд 770, опись 1, № 91) хранится машинопись с заглавием "Ф. Ф. Фортунатов в истории науки о языке", содержащая 10 страниц. Заглавие и правка в тексте сделаны рукой Л. В. Щербы. Статья не датирована и не подписана. Статья Л. В. Щербы о Ф. Ф. Фортунатове не потеряла своей актуальности и в наши дни, и, наряду с его известной статьей о Бодуэыс де Куртснэ * [* Л. В. Щерба, Бодуэн де Куртеиэ (некролог), ИОРЯС, III, кн. 1, 1930.], представляет одну из глав истории отечественной науки о языке. Она свидетельствует о внимательном и критическом отношении ее автора к научному лингвистическому наследию, иp которого исходил и которому нередко противопоставлял свою собственную научную концепцию покойный Л. В. Щерба. Текст статьи публикуется без изменений, но с введением современных правил орфографии.
Н. А. Слюсарева


Л. В. ЩЕРБА

Ф. Ф. ФОРТУНАТОВ В ИСТОРИИ НАУКИ О ЯЗЫКЕ

В старой России было три замечательных лингвиста-теоретика: А. А. Потебня, Ф. Ф. Фортунатов и И. А. Бодуэн до Куртенэ. Я_не говорю о филологах, бывших в той или другой мере хорошими языковедами, и не говорю о Н. Я. Марре, который пришел к лингвистике уже в наши дни. Не говорю даже о А. А. Шахматове, который был тоже совершенно исключительным ученым и прекрасным лингвистом, но едва ли он не был прежде всего историком, в частности историком языка как одного из основных элементов истории культуры, и собственно лингвистика - ее теоретические основы - лежала за пределами его кровных интересов. Будучи гениальным ученым вообще, он являлся истинным вдохновителем у нас всей работы в области русской филологии в самом широком смысле слова (отчасти он оказывается им еще и в настоящее время); однако его никак нельзя считать вождем в теоретической лингвистике - он был и сам себя считал учеником Фортунатова в этом отношении. Между тем Потебня, Фортунатов и Бодуэн де Куртенэ, хотя и в совершенно разной мере, были действительно самостоятельными мыслителями в этой области и оставили глубокий след в истории общего языкознания в России. Менее всех посчастливилось в этом отношении А. А. Потебне: затерянный в провинциальном университете, он оказался в значительной мере вне путей мировой науки и остался чем-то вроде "русского самородка". Едва ли не наибольшая удача выпала на долю Ф. Ф. Фортунатова: он имел особенно много учеников - будущих профессоров разных русских университетов, которые и распространяли его идеи.
Впрочем, я сопоставил эти три имени вовсе не для того, чтобы сравнивать их между собой, а для того, чтобы констатировать, что все трое не сыграли в мировой науке о языке той роли, которую они должны были бы сыграть по своим личным ученым качествам, по широте и глубине своего лингвистического мировоззрения. Они были вождями лингвистической мысли у себя на родине, но не были вождями мировой науки о языке.
Причины этого глубокие и сложные, и я хотел бы несколько остановиться на них в применении к Филиппу Федоровичу, не претендуя, однако, исчерпать этот вопрос.
Внешняя причина лежит, конечно, в языке, на котором они все писала:
rossica поп leguntur. Один из видных лингвистов [зачеркнуто: ныне здравствующих - Н. С.] сказал мне тридцать пять лет тому назад на прощанье, после того как я целый год у него занимался одним редким языком: "Желаю Вам стать знаменитым специалистом по этому языку; только не пишите по-русски - все равно не буду читать" 1. [1 Считаю нужным отметить, что последнее время положение вещей несколько улучшилось: покойный Meillet читал все значительные лингвистические работы, выходившие на русском языке. Многие и другие крупные лингвисты следуют его примеру. Сейчас, когда благодаря нашей национальной политике обследуется все великое множество языков Союза, мы пускаем в мировой оборот такое количество свежего языкового материала, что образованному лингвисту трудно будет не знать русского языка.]
Из времен Филиппа Федоровича напомню следующий любопытный случай. В 1875 г. знаменитый Johannes Schmidt выпустил вторую часть своего не менее знаменитого труда "Zur Geschichte der indogermanischen Vocalismus", где специально славянскому вокализму отводится около 170 стр. В следующем 1876 г. V. Jagic в 1-м томе своего "Archiv fur slavi-
sche Philologie" пишет по этому поводу большую статью ("Ober einige Erscheinungcn der slavischen Vocalismus", стр. 337-412). В этой статье выясняется, что Schmidt открывает явления (дело идет о сочетании гласных с плавными), давно известные славянским ученым, и что он не знает таких замечательных для своего времени исследований, как: Лавровский
"О русском полногласии", 1859 и Потебня "Два исследования", 1886.
Специально для Филиппа Федоровича была как будто и другая не менее
очевидная причина слабого влияния его идей за границей: он вообще мало писал. Его биографы ставят это в связь с некоторыми чертами его характера и с особенностями его научного творчества (ср. некролог, напечатанный А. А. Шахматовым "в Известиях Академии наук", 1914), и в этом, вероятно, есть та или другая доля правды. Не невозможноито, что некоторую роль мог сыграть также характер его сравнительно-грамматических изысканий, при которых он стремился находить в реконструируемом им праязыке объяснения многих исторически засвидетельствованных различий 2. [2 Ср. замечание по этому поводу С. К. Булича в статье о Ф. Ф. Фортунатове (помещенной в 71-м полутоме энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона) о том, что при таком методе "..трудность wird verechoben, aber nicht gehoben" (откуда у Вулича здесь немецкий язык и принадлежит ли это "mot" ему лично или кому-либо из немецких лингвистов - сейчас уже не могу припомнить).]
Это вызывало настолько сложные построения, что они сравнительно легко рушились, по крайней мере в некоторых своих частях, что в свою очередь обусловливало необходимость реконструкций и в силу исключительной добросовестности Филиппа Федоровича останавливало печатание начатой работы.
Однако обратимся к фактам. Филипп Федорович всю жизнь и больше всего занимался балтийскими языками и был, по-видимому, совершенно исключительным литуанистом. Это видно из того, что при всем небольшом объеме исходящего от него печатного материала никто и сейчас не может стать литуанистом, не изучив всего того, что написал по этому поводу Фортунатов и люди, находившиеся под его влиянием. Но написал он все же в конце концов исключительно мало и в этой области. Возможно, что тут интересовало его более то, что могли дать балтийские языки для его сравнительно-грамматических построений, но не сами балтийские языки.
Но вот возьмем акцентологию балтийских и славянских языков. Это один из триумфов современной сравнительной грамматики. Шестидесятилетняя работа ряда крупных умов создала на основе только одного сравнительного метода почти без всяких исторических данных историю ударения, количества и интонаций в балтийских и особенно в славянских языках. Не все еще, конечно, доделано, но в основном здание построено. Эту блестящую главу индоевропейской сравнительной грамматики начинает Филипп Федорович в 1880 г. своей совершенно изумительной статьей в AfslPh, IV - "Zur vergleichenden Betonungslehre der lituslavischen Sprachen". Статья короткая - всего 14 страничек, но насыщенная, как всегда у Филиппа Федоровича, и содержащая in nuce до известной степени многое из всего дальнейшего развития акцентологии. Статья кончалась многозначительной припиской "wird fortgesetzt". И однако продолжение не появилось. В совершенно попутном замечании одной большой русской статьи ("Разбор сочинения Г. Ульянова "Значения глагольных основ влитовско-славянском языке") Филипп Федорович в 1897 г. открывает одновременно с de Saussure'oм закон переноса ударения в связи с качеством слогового акцента в балтийских и славянских языках, закон, которому много позже усваивается [так в рукописи - Ред.] его имя наряду с именем de Saussure'a. Кроме того, в 1895 г. Филипп Федорович печатает довольно большую статью на русском языке "Об ударении и долготе в балтийских языках", I (РФВ, ХХХШ, 1-2, стр. 252-297)3 [3 Переведена на немецкий язык и появилась в ВВ, XXII.]. Она посвящена прусским фактам, являясь основоположною для них, и заключает в себе целый ряд ценных попутных замечаний. Однако продолжения (частей II, III и т.д.) не появилось, и вообще больше ничего не появилось, что бы было
написано Филиппом Федоровичем в этой области. В результате все то замечательное здание славяно-балтийской и специально славянской акцентологии, о котором говорилось выше, оказалось построенным без Фортунатова. Leskien в 1885 г., открыв серию относящихся сюда работ, сделал простые, но для всей славянской акцептологии основополагающие выводы
из сравнительной грамматики индоевропейских языков и в ряде исчерпывающих исследований ("Untersuchungen uber Quantitat und Betonung in der slavischen Sprachen") разработал громадный относящийся сюда материал в области славянских языков. За Лескином последовал целый ряд других исследователей - Valjavec специально в области словинского, Цонев в области болгарского, Кульбакин в области польского, Cегny в области чешского, позже Белиh в области чакавского и т. д. В дальнейшем целый ряд крупнейших лингвистов принимает участие в работе, и в их трудах имена Фортунатова и de Saussure'a, посвятившего вопросу - это любопытно отметить - даже всего 10 страничек в IV томе IF Anz., начинают связываться с определенным открытием в области балтийско-славянской акцентологии. Однако надо подчеркнуть, что в 1885 г. Leskien не счел нужным даже помянуть имя Фортунатова.
Какими бы чисто личными причинами не объяснять тот факт, что Фортунатов мало печатал и, в частности, почти что не участвовал в коллективном построении славянской акцентологии, я не могу, однако, не сопоставить всего этого со следующим высказыванием Hirt'a ("Indogermanische Grammatik", V. Der Akzent, 1929), где он, жалуясь на то, что славянские ученые в свое время мало занимались ударениями, говорит: "Allerdings,
veroffentlichte Fortunatov (AfSlPh, IV, 586) eine hochwichtige Erildeckung,
und es ist sicher, dass er noch einen ganzen Schatz neuer Erkentnisse
besass, aber seine Anregung fand wenig Anklang, und so behielt er seine
Entdeckungen zuruck".
Это высказывание заставляет меня предположить, что не случилось ли с Филиппом Федоровичем, по крайней мере отчасти, того же, что случилось с de Saussure'oм и Schuchardt'oм, т. е. не оказался ли он чересчур передовым для тогдашней немецкой науки и не было ли это в той или другой мере одной из причин - я не хочу отрицать других - его молчания, как это несомненно имело место у de Saussure'a. Из просмотра его курсов
по сравнительной грамматике сравнительно с аналогичной немецкой литературой того же времени следует, что он был головой выше большинства своих немецких современников 4. [4 А. Л. Шахматов говорит в некрологе Фортунатова, стр. 969: "В них (т. е. в университетских курсах Фортунатова) все самобытно, все глубоко продумано заново, все сравнительно с современной им немецкой лингвистикой свежо и оригинально". С. К. Булич пишет еще в 1902 г. в словаре Брокгауза и Ефрона: "Среди современных лингвистов Ф. занимает совершенно самостоятельное и независимое положение. В начале своей научной деятельности он несколько отражал влияние геттингенской школы (Фик) и отчасти Шлейхера, но впоследствии совершенно эмансипировался от него и пошел с в о и м о р и г и н а л ь н ы м п у т е м".] Этим и объясняется восторг некоторых приезжавших к нему молодых ученых перед пытливой и глубокой мыслью учителя и этим объяснялось бы и то раздражение, которое слышалось в тоне маститых основоположников младограмматизма, которое мне самому приходилось наблюдать и которое в общем якобы естественно объяснялось упорным молчанием Филиппа Федоровича. Своевременное опубликование на общедоступных языках сравнительно-грамматических трудов Филиппа Федоровича несомненно оказало бы большое влияние на ход развития индоевропейской сравнительной грамматики. Порукой этому является отношение к трудам Фортунатова такого исключительно талантливого индоевропеиста, каким был рано умерший профессор Боннского университета Solmsen 5. [5 Ему мы обязаны переводами на немецкий язык немногочисленных статей Филиппа Федоровича сравнительно-грамматического содержания.]
Правда, разработка Филиппом Федоровичем сравнительно-грамматических вопросов шла не по тем путям, по каким она пошла в дальнейшем. Один Hirt на западе до самой своей (недавней) смерти продолжал стремиться восстановить реальную историю общеиндоевропейского праязыка. Однако и теперь, думается, опубликование плодов глубокого анализа и тонкой мысли Филиппа Федоровича окажет большое влияние на формирование умов лингвистов, желающих заниматься сравнительной грамматикой.
Но если в этой области некоторые крохи фортунатовской мысли все же стали всеобщим достоянием, то гораздо хуже дело обстоит с общими идеями Филиппа Федоровича о языке: они просто никому неизвестны. Между тем, если даже читать его курс лекций по общему языкознанию, предназначенный в конце концов для начинающих студентов, то невольно и теперь еще восторгаешься светлыми и глубокими мыслями Филиппа Федоровича
по разным вопросам.
Таковы, например, его идеи об отношении между языком и диалектом и
сосуществовании диалектов в языке. Таковы идеи об отдельном слове и идеи о сложных словах. Такова идея "отрицательной формальной принадлежности" (ср. "морфологический и фонетический" нули Бодуэна). Таковы идеи о переносном значении слов и многое, многое другое.
Таковы, я бы сказал, и идеи о форме слов, и о классах слов, и о словосочетаниях, если бы эти идеи в дальнейшем, у людей чересчур внешне понявших фортунатовскую тонкую мысль, не привели к совершенно неприемлемым концепциям. Фортунатов вполне различал - и не раз говорил об этом - историческое от актуального, т. е. то, что являлось всегда основным для всей научной концепции Бодуэна и что выражено у Saussure'a терминами "linguistique historique" и "linguistique synchronique"; но на практике он часто переносил справедливое для предполагаемых предшествовавших языковых состояний в современность и часто этим запутывал мысль своих учеников. Но это было бы более чем естественно для его подчеркнуто исторических позиций: научным он признавал лишь историческое языкознание.
Теоретические идеи Филиппа Федоровича в области синтаксиса надо признать особо глубокими. Не могу в этой связи не вспомнить здесь то впечатление, которое на меня произвели синтаксические идеи Филиппа Федоровича: я имел счастье слушать его лекцию "О преподавании грамматики русского языка в средней школе" на Первом съезде преподавателей русского языка в военно-учебных заведениях. Отчасти исходя из идей Филиппа Федоровича, а отчасти отталкиваясь от них, я строю свой синтаксис.
И неудивительно, что общелингвистические идеи Филиппа Федоровича были столь интересными и глубокими. А. Л. Шахматов пишет в его некрологе: "Фортунатов получил основательное философское образование. Одно время он специально занимался философией, следил за философскими журналами, а в особенности за успехами философии в Англии. Самостоятельно изучив психологические проблемы и постоянно возвращаясь к вопросам теории познания, с отношением мышления к внешнему миру, Фортунатов во всеоружии знания брался за разрешение вопросов об отношении языка к мышлению, так же, как уже указано, за исследование семасиологии и синтаксиса".
Все сказанное уполномачивает меня сделать в конце концов следующий вывод: Филипп Федорович был гениальным лингвистом своего времени, и только какие-то внешние обстоятельства помешали ему сделаться одним из вождей мировой науки о языке.


Сочинения
Жизнь. Труды
Альбом