А не выброси он книги, стал бы навсегда невыездной. И попробуй догадайся, кто заложил: хозяин дома или кто из кинематографистов-попутчиков?
      Рассказ Бунина Макарыч от греха подальше отвез в Сибирь, куда потихоньку спроваживал подборки бумаг.
      Больше жемчуга бунинской прозы любил Шукшин его боль за Россию; две книжки были у него в ходу — 9-й том Бунина издания 1967-го и еще «Выбранные места...» Гоголя.
      Увидев у меня коробку с фотокопиями кадров из фильмов Эйзенштейна, спросил: «Безоговорочно принимаешь фильмы классика? «Броненосец»? «Иван Грозный» или «Старое и новое»? «Бежин луг»?
      Я вылетел на защиту «Ивана Грозного»: «Первая-то серия — художество завидное». «Рассудочная пропаганда разрушения, дорого осуществленная», — утверждал он. Начинал перекладывать фотокадры «Старого и нового»: «Смотри, типажи отобраны. Одни мордовороты, один хлеще другого. И это все россияне?! Как же надо нас не любить, чтобы такие лица отбирать... А кулаки из «Бежина луга» — да разве кулаки такие были? Почитай Максимова, маклаки (перекупщики) только и были с такими рожищами, а кулаки имели лица христианские, они же труженики, у трудяг обычно лица добрые. Какое хозяйство без труда сколотишь? А Павлик Морозов — тоже типажик, отца продал, куда уж дальше... а ты смотри, похоже, как подрастет, на Олега Кошевого в «Молодую гвардию» Сергея Аполлинарьевича угодит».
      Опять нелепая смерть: в дороге, за рулем, умер Леня Быков, душа-человек, артист и режиссер, запомнившийся всем Максимом Перепелицей. После просмотра «Калины красной» на киностудии имени Довженко он подошел ко мне: «Передай Василию — на любой эпизод, только свистнет, приеду, все брошу. Хоть табуретку сыграть приеду. Как же он Егора Прокудина уцепил!» Леня говорил с волнением и радостью, ровно о собственной роли. Последнее время я не раз подумывал напроситься снять ему фильм.
      С показами белорусского фильма «Альпийская баллада» нам с артистом Станиславом Любшиным пришлось много ездить по просторам Советского Союза (режиссер Борис Степанов тогда болел). Так мы угодили на праздник дружбы Белоруссии с Россией. В Минске сформировали поезд из 17 вагонов и заполнили его ансамблями, оркестрами, солистами, писателями, кинематографистами и руководством в особом вагоне. Первые выступления — на Урале. Встречали хлебосольно, с лозунгами (запомнился плакат в городе Сухой Лог: «Сухоложане приветствуют посланцев Белоруссии»). В день у нас бывало по 5 встреч со зрителями и по 5 же банкетов. Выдержать такое не всем удавалось. Я, слава Богу, сидел всегда на окраине застолья и имел возможность избегать большинства тостов, видя, как наседали на известных артистов начальство и подвыпившие соотечественники. И везде была одна и та же комедия с автографами, с той поры я люто противился получать или оставлять их, считая эту странную традицию сродни писанию имен на стенах и камнях.
      В 1965 году мы с художником Евгением Игнатьевым жарко и с верой трудились у режиссера Виктора Турова над фильмом по повести Павла Нилина «Через кладбище». Ругались с режиссером больше всего потому, что он рьяно старался на главную женскую роль утвердить свою жену, а она объективно не обладала должными актерскими данными, хотя внешне была привлекательна. Туров ссылался: «Александров, Ромм, Герасимов снимают своих жен, потому что лучше знают их возможности». Примеры обезоруживающие. Однако мы победили, хотя, как мне тогда казалось, картина не состоялась именно из-за того конфликта. (В 1995 году фильм «Через кладбище» включен ЮНЕСКО в сотню лучших фильмов века о Второй мировой войне.)
      Позже я и Шукшину задавал вопрос: «Жену снимать будешь во всех фильмах?» Он отвечал: «Эх, милый, раз уж беда случилась — на актрисе женился. Не стану ее сам снимать, вон пригласит Ростоцкий, а там пошло — уехала в командировку на полгода, и семья кувырком».
      Тогда, к завершению съемок к нам в город Новогрудок — родина Адама Мицкевича — приехал автор сценария Павел Филиппович Нилин. Посмотрев съемки возле Мирского замка с участием Владимира Вячеславовича Белокурова, он оживился. Видно было, доволен и надеется, что получится интересный фильм. Перед отъездом пригласил меня зайти к нему. В конце теплой беседы подарил мне добротное издание повести «Через кладбище», а когда склонился, чтобы написать автограф, я петухом налетел и громко прокричал: «Не надо автографа, я их не собираю!» Павел Филиппович помолчал, не поднимая головы от книги. Я, помню, испугался, видя, как краснела его щека. «Ну, держи без автографа», — безучастно сгладил он мое хамство. Павел Филиппович, как же я теперь винюсь перед вами! Понял же я свою вину много лет спустя. Тогда вы иронически улыбнулись мне вслед, а я надолго еще так и остался противником авторских надписей, и потому нет их у меня от Володи Короткевича.
      Когда стал работать с Шукшиным и увидел, как он часто и с видимым удовольствием подписывает свои книги, я посмеивался, пробовал его отговаривать. Он серьезно не воспринимал, отнекивался. Вскоре познакомил он меня с самым близким ему из живых писателей — Василием Ивановичем Беловым. И случилось — при нас в поезде Шукшин подписывал книгу за книгой встретившимся гуманитариям. Мы с Беловым не преминули вслух вышучивать его, сбивая с толку. Он вышел в тамбур и там продолжал демонстративно подписывать книги и раздавать их. Впоследствии, зная мое неприятие автографов, порою подчеркнуто напоминал: «А я тебе все же подписал свежую книжицу». Через годы после смерти я заново просмотрел все книги, подписанные им, и слова в автографах оказались провидческими. Теперь горько сожалею о былом неоправданном своем упрямстве и прошу Белова написать что-нибудь на его новой книге. Он посмеивается, как когда-то в поезде, и не торопится, но на подарочном издании «Бухтин вологодских» написал: «Не унывай, Толя! Оводы, как ни стараются, в болото не унесут. 1 ноября 1988 год — Москва».
      Великий Устюг, 1972 год. Ходим по набережной Северной Двины, краевед рассказывает: «Две реки, Сухона и Юг, слились в одну, «сдвинулись», произошла новая река — Двина Северная». Город произвел впечатление такое же, как и Соловецкий остров, на который вскоре пришлось высадиться, — покинутая зона лагерей. В городе существует промысел, чернь по серебру, предметы которого пользуются большим спросом за рубежом. Раньше были еще и перегородчатая эмаль, и мороз по жести, секреты которых напрочь утеряны. Шукшин тогда пошутил: «Мороз по коже секрета не теряет».
      Вернулся с Енисея — ошеломила телеграмма: умер Владимир Короткевич. Кляну себя — прособирался свидеться. Вот его последнее письмо без купюр:
      «24 апреля 74 г.
      Дорогой Телятина, дорогой мой Мухоед III!
      Пишу тебе всего несколько слов: ты ведь знаешь, мы с годами все меньше склонны писать друг другу, хотя думаем друг о друге, пожалуй, чаще, чем прежде.
      Но теперь просто невозможно не черкнуть тебе пары слов.
      Смотрел недавно «Калину красную». Ну и молодцы, ну и сукины же вы сыны с Василием Макаровичем! Несмотря на то, что я человек совсем другого типа, я, может быть, как никто другой, понимаю, что вот именно это и есть то, что нужно: простота — и ой какая непростота, и любовь, и злоба, и, что главнее всего, это здорово ткнет людей на очень важное и многих, наверное, заставит оглянуться. И покраснеть от стыда, что самое главное — в дерьме и позорном пренебрежении.
      Трудно вам, небось, досталось. Видать, кусками летело, это кое-где заметно. Но и того, что осталось, хватит за глаза.
      Василий обмолвился там фразой, которая для меня прозвучала как имеющая второе, более глубокое дно.
      «Мужиков в России много». Когда это произнесено, то звучит не только как хамское презрение подонка, но и как большая надежда.
      Действительно, пока мужиков в России (да и не только в России, а в Белоруссии и везде) много — не все еще потеряно и все совсем еще не так плохо. Таких, как он (хотя с ним, наверное, и трудно работать), таких, как ты, дорогой друг.
      Вот так. Ходят слухи, что вам разрешили снимать «Волю». Если это так, если я не сдохну и если никто не будет против — я бы с удовольствием приехал к вам на пару дней и даже мог бы, если появится в этом такая нужда, сыграть какую-нибудь бессловесную роль из окружения атамана с надрывным и слезным пением над ковшом вина какого-либо «горемышного ежа» или «Коси». Ты знаешь, я это умею. Суть, впрочем, не в этом, а в том, что люблю видеть тебя на работе, люблю атмосферу, которая при этом складывается, и хочу тебя видеть, а ты, черт лозатый, не приезжаешь в Минск, а если и приезжаешь, то околачиваешься дьявол его знает где, а ко мне ни черта не заходишь. Я был недавно в Москве (выходят по-русски «Колосья под серпом твоим»), даже выпивши гонял к тебе на такси, да разве тебя застанешь?
      У меня дела неважные. Зарезали новый сценарий «Рассказы из каталажки». Но зато выходит книга. И еще витебский театр взял к тысячелетию города пьесу «Колокола Витебска», и репетиции идут полным ходом.
      Когда найдешь время — черкни мне пару слов о себе.
      Обнимаю.
      Твой Владимир.
      Я обменял большую квартиру возле купаловского театра, так что останавливайся у меня».
      Десять лет я работал на «Беларусьфильме», много дальних углов повидал благодаря Короткевичу. С ним сработали два фильма, а сколько замышляли — и не перечесть. Короткевич был из того ряда одаренных личностей, которые не успевают при жизни реализовать все свои творческие возможности; он выше оставшихся после него трудов.
      Специализировался он после окончания Киевского университета по славянским языкам, имел редкую памятливость, в поездках поражал познаниями в любой сфере людского бытия; всякую траву мог назвать и го-латыни, и по-народному, и о пользе, и местах произрастания поведать. Какой же он был патриот своей земли и языка!
      Как весело было с ним бражничать, сколько же в тех застольях погибло оброненных шуток, поведано случаев — никто не записывал. Вот только те, что осели в памяти. Как-то мы допоздна засиделись в моем обиталище с балконом. Володя в любом состоянии собирался домой: «Мама беспокоится». Долго мы ждали транспорт. Вдруг подъехал «Икарус», сдвоенный, с «гармошкой» — в два салона. Володя стоял, опустив голову, а увидев автобус, промолвил со вздохом: «Ой, одинокая гармонь приехала, слава Богу», — и впрыгнул внутрь.
      Короткевич никогда не трогал салфетки накрахмаленные, холмиками стоящие в ресторанах, особенно картинно — в «Беловежской пуще». На вопрос «почему» отвечал: «Не начальство же их стирает, а старухи за копейки. Обойдемся», — и за много лет ни разу не отступил от своего правила.
      В последнюю поездку в подземном переходе Минска я увидел плакат, извещавший о подписке на 8-томное собрание сочинений Короткевича. Как же все переворачивается, а ведь столько он в родной столице терпел неприятия!
      Сколько же каламбуров, былей, им поведанных, не попало в его сочинения, лишь однажды повеселив сотрапезников! Память удержала вот эту пародию простенькую:
     
      Ледоход, ледоход,
      Побежал к реке народ,
      И плывут по речке льдинки —
      Четвертинки, половинки,
      Битые и целые,
      Пустые и полные.
      А на самой большой (льдинке)
      Литр стоит посерединке.
     
      Наделенный природой артистизмом, он доигрывал слова жестами своих долгих рук и ужимками. «Это же сценарий короткометражного фильма», — говорили ему. «Кто знает, что есть сценарий. Вот принес я на студию «Христос приземлился в Гродно», прочли и говорят мне: «Вам нужен доработчик — профессионал-сценарист». «Как он должен меня дорабатывать?» — спросил я студийных. Долго меня вразумляли — словоблудили. Тогда я поставил редакторам условие: если ваш доработчик определит, с какой стороны корова наелась, а с какой напилась — сельским делом руководить пригоден, и пусть пишет свой сценарий, а моему — валяться».
      Ершистый, неудобный человек, Короткевич гонителей имел немало, был прямодушен, ни в чем не дипломатничал. В бывшем архиерейском подворье открыли Дом искусств. Володя один из первых окрестил его — «Мутное во ко», распорядитель не пускал его в зал, а название в те годы так и закрепилось за заведением.
      Появившись в Минске, я зашел к нему с вокзала. Он сидит дома один,
      мрачный.
      — Ты с чего горюешь? — спрашиваю.
      — Ну, братец, смотри, как тут не загоревать! — На столе лежат две квитанции из ВААЛ: одна — на 8 инвалютных рублей за книгу, изданную в Чехословакии, другая — на 11 рублей за «Христос приземлился в Гродно», из Испании. — Ну, Телятина, разве ж так можно? Что они себе думают? Лучше бы уж совсем не платили.
      Не знавал я в жизни человека, любившего свой народ искреннее Владимира Короткевича. В его устах Батьковщина (родина по-белорусски) звучала как-то особенно напевно. Мурашки по спине, бывало, забегают, когда начнет он о прошлом Белой Руси говорить. От него я услышал впервые и белорусскую пословицу: «Бяда (беда по-белорусски) только рака красит», — которую ставил он эпиграфом к истории белорусского народа.
      Шукшин, прочитав сценарий Короткевича «Христос приземлился в Гродно», ругал всех и меня, что по такому материалу фильм заморочили. А после писем Короткевича ждал непраздного знакомства. Но из-за мирской суеты не встретились Владимир с Василием. «Целый день кружишься в делах, а вечером оглянешься, — сокрушался Макарыч, — вроде бы ничего не случилось, можно было и не бегать. Пишу в основном в командировках. Нигде нет столько суеты, как в Москве. Сколько людей, с которыми надо бы общаться, — не удается».
      В разговоре, случившемся в Болшеве, иронизируя над судьбой Разина в России, оппонент Шукшина ссылался на маркиза де Кюстина. На Кюстина ссылались и в другом споре. Шукшин не защищался, слушал. Разговор, однако, запал, и как-то он вернулся к нему: «Почему Кюстин, Олеарий, кто там еще, Русь, с дороги взглянувши, мерзавил? И никто не вспомнит немецкого профессора Шубарта, написавшего, между прочим, в начале века: «Англичанин хочет видеть мир как фабрику, француз — как салон, немец — как казарму, русский — как церковь. Англичанин хочет заработать на людях, француз хочет им импонировать, немец — ими командовать, и только русский — не хочет ничего. Он не хочет делать ближнего своего средством. Это есть ядро русской мысли о братстве, и это есть евангелие Будущего!» И вот основное ядро жадных на работу тружеников назвали кулаками и истребили в первые годы советской власти. Уцелевшие затаились, быдло верховодит, и по нему судят русский народ».
      Среди тех, о которых слова профессора Шубарта, Василий Макарович числил Алексея Ванина и Василия Ермилова. Первое время, когда мы приступили к работе, меня удивляло, а порой озадачивало многое во взаимоотношениях Шукшина с Ваниным и Ермиловым.
      Василий Ермилов — с ним Макарыч служил на флоте — остался на сверхсрочную; он часто навещал Шукшина в ростокинском общежитии. Детдомовец. Слесарь высшей квалификации; впоследствии и жилье себе добыл в Москве, в Мазутном проезде, рядом с улицей Бочкова, где жил Шукшин. Он появлялся в доме Шукшина когда вздумается и никогда не получал окорота. Макарыч терпел его пьяным и трезвым, чувствовалось — уважал. Ермилов по праву старшего поучал Шукшина, житейски советовал, о чем писать, как член партии со стажем. Выговорившись, утомившись от жестикуляции и правды-матки, Ермилов исчезал. «Вот судьба! — защищал приятеля Макарыч. — Беспризорник, никого из роду-племени не знает. Откуда он? А посмотри, какой темперамент, как памятлив, а руки какие — умелец, смотри, какой ножище сделал, а как скопировал портрет Лопухиной!.. Явно родители были крепкой кости! Кто они? Да попробуй он учиться, живописец случился бы не середняк». Чтобы его поддержать, Макарыч заказал написать с выгоревших фотографий деда и бабушку. «Мама считает, похожи, а это вернее, чем критики похвалят. Так душу щемит, когда вгляжусь в него!» — говорил Шукшин.
      Алексей Ванин, успевший получить ранение в Отечественной войне, близкий земляк из Ребрихинского района Алтайского края. Был некогда чемпионом по вольной борьбе. Отыграл главную роль в фильме «Чемпион», когда они спознались в коридорах студии имени Горького. Шукшин занял Ванина в эпизоде своего фильма, одного, потом другого. Не терялись в житейских буднях. Когда я спрашивал: «Почему ты снимаешь Лешу Ванина?» — он даже сердится. Потом, когда наши взаимоотношения стали короче, при отборе исполнителей по «Калине красной» он без проб брал Ванина на роль брата Любы. Макарыч рассуждал: «Леша никогда не продаст и не подведет. Чего же больше?» На возражение: «Роль сложная. Ванин не обучался в театральном вузе», — Шукшин едва сдерживался: «Он искренний, а остальное — мое дело». Вот случай. Алексей Захарович в ту пору выглядел богатырски и молодо и всего более желал быть на крупном плане. Ко мне обращался не однажды: «Снимай меня крупнее». Макарыч чувствует, о чем речь, посмеивается. Снимаем Ванина крупно, прошли репетиции. И вот команда: «Мотор!» Пока снимается доска с номером кадра, Алексей успевает причесаться, наблюдая себя в стекле объектива. И начинает говорить текст. Шукшин останавливает съемку и мне на ухо говорит: «Если он снова причешется, я его взлохмачу в кадре, а ты не выключай камеру, пусть сразу играет». Торопливо проговаривает: «Мотор!» Леша снова успел причесаться, а Макарыч пятерней взъерошил ему шевелюру и ревет: «Играй, пленки мало!» Леша произносит текст... Снято.
      Ванина Шукшин опекал, как брата родного, ценил его прямодушие и конкретность. Сидим у телевизора, показывают съемки эпопеи «Освобождение». По заснеженному полю движутся танки, за каждым бегут кучки солдат. Леша в тишине убедительно заговорил: «Да разве на фронте за танком бегал кто, кроме салаг? Да мы от них подальше убегали. В танк идет прицельный огонь; попади снаряд, да свой боевой запас — так все разом взорвется! Сам видел, как летали по небу гусеницы и ствол с башней вертелись. А грохот — в землю вгрызаешься! Ладно, если воронка попадется, а на голой земле застанет?! За танком много не набегаешь!»
      Или еще случай. Стоим с Лешей Ваниным под часами на улице Горького (Тверской). Машин на проезжей части почти нет, а людей на тротуаре густо. Неожиданно проезжает сверкающий «ЗИЛ», и мы видим рядом с шофером Л. И. Брежнева. Леша взревел и даже присел: «Брежнев проехал! Брежнев проехал!» Прохожие стали останавливаться, и тут же к Леше подступил малый в темной гражданской одежде, с лицом публициста Щекочихина, и твердо осадил: «Перестаньте людей беспокоить!» Леша же весело убеждал блюстителя: «Разве вы не видели, Брежнев проехал!» Тот показал красное удостоверение, но Леша не унимался: «Разве вы не видели Леонида Ильича?» Вокруг копился народ. Парень рычащим шепотом просил Лешу замолчать. Я утянул Ванина в переулок. Охранитель наблюдал за нами. Потом Леша сожалел: «Будь у меня красная книжечка, заманил бы его в переулок, а там взял головку под мышку и вырубил. Пусть бы полежал. Я же «языка» брал покрепче этого бездельника».
      Нет, Леша, жизнь течет по-старому. Посмотрел я днями, с какой ненавистью передернулось лицо «министра телевидения», Егора Яковлева, устроившего конкурс программе «Время», когда журналистка сказала: «Чтобы передача ожила, необходимо помнить о задушевности русских». Нам или не жить, или уходить в леса.
      Где теперь десятитомное собрание сочинений Сергея Васильевича Максимова, купленное Макарычем при мне в Ярославле в 1969 году? У меня остался перепечатанный отрывок, который Шукшин передал нам с художником Ипполитом Новодережкиным, когда мы уезжали в Астрахань на верфь, где предполагалось строить разинский флот, — как напутствие.
      — Услышите Время, Атмосферу и мужиков, — строго сказал и весело обнял нас.
      «Впрочем, и бурлак пьяный что мокрый: как высох, так и готов — опять тянет лямку и поет. Поет уже другие песни, веселые, про нынешние времена, и не очень веселые, про те времена, когда водились на Волге удалые разбойники, выезжали из-за горушек и из рек, впадающих в Волгу, на легких стругах, богато и красиво одетые, со своим лоцманом-атаманом. Хватались они крючком за хлебную барку, клали лестницу, входили на палубу. Атаман выкликал громким голосом: «Сарынь на кичку!» — что значило: ложись, бурлаки, навзничь, не шевелись и не поднимай головы! Не за «бедностью» (так часто называют самих бурлаков), не за бедностью разбойники пришли, не ее обирать, пришли за богатством, за хозяйским добром. Вызывали они хозяина, приставляли к груди его пистолет, отбирали у него все деньги и уплывали выжидать новых богатых хозяев и суеверных бурлаков. Один хозяин предупредил бурлаков, припугнул, сказавши, что первого, который свалится на падубе и покажет ему затылок, он сам застрелит. Бурлаки слову поверили и, когда пришли разбойники, навзничь не валились, но всех воров перевязали. Стыдно молчать двадцати человекам, когда семеро грабят, и не всегда ночью, а часто и средь белого дня. Теперь нашим бурлакам известно, что разбойники совсем вывелись, и на Волге в наши времена, как и на Невском проспекте, ходи без оглядки. Теперь они только разбойничьи песни поют и рассказывают новичкам, не знающим про те места, где стоял станом знаменитый Стенька Разин, как брад он город Царицын, как плавал по Волге на войлоке, летал на ковре-самолете, отбивал от себя пули как орехи. Указывают даже под Саратовом любимый бугор Стеньки Разина, где сидит он в темной пещере до сих пор на железных цепях, жив и невредим, хотя и прошло с тех пор ровно двести лет.
      Песнями да сказками подслащается отдых, а об работе хоть бы и не думать вовсе. На берега Волги и не глядел бы. Да и сколько ни гляди, от Самары до Рыбинска раньше шести-семи или восьми недель не поспеешь. Надо истратить время, надо с ума не сойти от скуки, а в лямке больше двадцати верст в день не уйдешь».
      Василий Макарыч серьезно относился к работе над образом Степана Разина и «перелопачивал» неподъемные для одного человека горы книг.
      Василий Макарыч загружал свое воображение в житейский факт и извлекал из него картину бытия. Изготовившись к труду со словом, трудно и вообразить, сколько бы он подарил рассказов за двадцать пять лет, что прошли со дня его смерти. Я представляю, как Макарыч бы описал факт, который рассказала директор московской школы. Начались уроки. Она идет с проверкой по школьному коридору, навстречу бредет с пожитками первачок:
      — Ты почему не на уроке?
      Мальчик докладывает, пересиливая боль:
      — У меня живот болит, учительница велела покакать, не поможет — идти к врачу, а я только посикал и вот иду к врачу.
      — Ну иди, знаешь, где врач?
      — Знаю, — молвил маленький человечек.
      У меня сегодня весь день не выходит из головы отчет по полной программе честного ангела. А ведь дай Бог вырастет, про таких скажут: «Честен до глупости».
      Уверен — Макарыч бы трепетно взял в память этот факт, обрастил бы его душевными интонациями, и состояние понятным стало бы читателю и запомнилось. На моих глазах задевший его за душу житейский эпизод стал поводом рассказа «Вечно недовольный Яковлев».
      Говорили с Шукшиным о снах. Мне издавна запомнились лесистые долины с кучами соломенных крыш, места глухие, их я никогда не видел наяву, но помню, уже проснувшись, владетельную радость от пребывания в тех местах. Макарычу тоже во сне являлись жилища и лица, которых он в жизни не видывал. Некоторые сны он записал.
      В первый год после смерти Макарыча я часто видел его во сне: то в белой рубахе он пытается выпрыгнуть из гостиницы, то в гриме Степана Разина идет по ГУМу. И радовался снам, но больше мучился ими.
      А в то время на «Мосфильме» в съемочной группе «Слово для защиты» работала помощница режиссера Лена Судакова. Несколько раз подойдя к камере, она молитвенно говорила мне одно и то же: «У вас все будет хорошо. Зайдите в церковь, поставьте свечку». Мы были мало знакомы, я думал: «Ну по какому праву она направляет меня?» Вслух помалкивал. Шло время, но Лена, встречаясь мне в коридорах студии или на улице, все спрашивала, был ли я в церкви. Я уклонялся и свирепел. Неожиданно Лена умерла. Увидев в очередной раз мучительный лик Макарыча во сне, я зашел в Филипповскую церковь в Аксаковском переулке и поставил свечку за упокой души своего отца, Макарыча и Константина Степановича Мельникова, и сны прекратились. Верь, не верь, а так было. К чему я о снах? Когда отданная на перепечатку моя писанина вернулась ко мне, то в папке с рукописью обнаружил я вот это письмо машинистки (привожу его без изменения):
      «Уважаемый Анатолий (простите, не знаю Вашего отчества), еще прошу прощения за качество выполненной работы: машинка моя на ладан дышит, да и спешки я не люблю, так что уж не обессудьте, но когда я поставила последнюю точку в Вашей рукописи, я решила: расскажу свой сон.
      Было это в 1975 году.
      Я, молодая мама трех детишек-погодков, Шукшина видела только в «Калине красной», ничего из его рассказов не читала, и о нем тоже. Знала только, что он умер.
      Приснилось мне, что еду я в длинном составе, каком-то скучном, с вагонами казенно-зеленого цвета... Я как будто и в вагоне, и смотрю на состав со стороны... Так часто бывает в снах. Едем по тайге. Сначала вроде настоящие деревья, высокие мрачные ели, а потом вижу: они просто выпилены из фанеры и раскрашены — декорация.
      Потом — утро. Я в избе. Чистый пол позолочен лучами солнца, льющимися из окна. Ощущение покоя и радости после такой мрачной поездки.
      Вижу, Василий Макарович стоит, одну ногу поставил на табуретку, сапог чистит. Посмотрел на меня, улыбнулся. Лицо доброе такое, просветленное.
      Я удивилась и говорю:
      — Василий Макарович, как же так, говорят, вы умерли? Он хитро подмигнул и отвечает:
      — Это я сам такой слух распустил, а то пристают все, работать мешают. Вот сюда приехал. Здесь не найдут. Только ты никому не рассказывай.
      Тогда я спрашиваю:
      — А почему, скажите, вся тайга на фанере нарисована, как декорация?
      — Так оно и есть, — говорит. — Вы все, и я раньше, в декорациях жили. Вся эта жизнь — декорация. Только упаси тебя Бог по другую сторону этой декорации заглянуть — сердце лопнет.
      Вот такой сон».
      А может, еще пересекутся наши судьбы и продолжим если не работу с Василием Макаровичем, то хотя бы общение...
      В 2002 году исполняется 28 лет со дня смерти Шукшина. Сколько же воды Дон унес в море за такой срок? Мне дважды за эти годы довелось побывать на берегу, где бросил якорь ставший гостиницей съемочной группе фильма «Они сражались за Родину» теплоход «Дунай»; в одной из его кают погиб Василий Макарович Шукшин.
      За месяц до трагедии мы — кинохудожник Ипполит Новодережкин и я — прибыли туда, чтобы показать Макарычу изобразительные наработки по фильму о Степане Разине. Мне хорошо запомнились планировка корабля и вид окрестностей. В те дни шла подготовка батальных сцен картины Бондарчука, поэтому съемок не было и мы — «разницы» — провели в общении целый день; ночевали на корабле, а в следующий полдень художник и я направились в Астрахань.
      И вот через много лет я еще дважды попадал на Дон: на ту косу, где стоял на приколе «Дунай» — вблизи хутора Мелоголовский. Дивно устроена память! Забытые житейские подробности будто всплывают откуда - до среди бескрайних донских далей, виденных давным-давно, но действующих на душу схоже со сросткинскими далями. В кругозоре, который открывается с горы Пикет, ощущается такая окрыленность, что сама рисует в небесах законченные сюжеты будущих дел. Нет, не случайно повезло Макарычу родиться и умереть у подобных эпических холмов, источающих живительную энергию...
      На Дону старожилы района станицы Клетская создали в ней музей памяти Шукшина; главой музея стал Николай Дранников. Там, у обелиска, 2 октября — уже много лет — отмечается день памяти Шукшина. По окончании речей совершают поминальный обряд — спускают на воду лавровый венок. Однажды и мне доверили пустить его на самой середине Дона: казак, одетый по форме, вывез меня на лодке к середине русла и там я опустил лавры в реку; венок удалялся от лодки, а меня вдруг проняло каким-то жаром и наполнило силой, как в молодые годы после сладкого сна...
      И в другой мой приезд на Дон все происходило там по устоявшемуся ритуалу. После своего выступления я пошел по склону холма и удалился так, что перестал слышать голоса ораторов, усиленные радиоаппаратурой. С холма лодка казалась маленькой, но венок тем не менее был виден всем. Лодка почему-то долго не отчаливала, вокруг нее сновали людские фигурки, а тем временем ко мне подошел незнакомый человек и нервной скороговоркой представился: «Алексей. Был в составе группы эвакуации на теплоходе «Дунай», в каюте, где произошла смерть Шукшина. Мы прибыли в начале четвертого и должны были перевезти тело в Волгоград. Уже на «Дунае» нам велено было оставить его в каюте до приезда врачей. Он лежал ничком поперек койки. Мы положили его нормально, сняв верхнюю одежду и сапоги. Тело было уже полуокоченевшее... закрыли его одеялом, а сапоги и тапочки поставили там, где они стоят на снимках, опубликованных в печати и в вашей книге. В каюте был кавардак; кроме нас, приехавших за телом, там был какой-то мужик — широкоплечий, невысокий, с головой, посаженной без шеи в туловище. Уходя, запомнил его слова: «Идиоты, наведите порядок!» С тех пор судьба Шукшина меня зацепила... Не задавайте мне вопросов. Я сообщил вам факты, потому что просмотрел иллюстрации в вашей книге «Шукшин в кадре и за кадром».
      Внезапно простившись, он ушел и растворился в многолюдье. Глядя ему вслед, я не чувствовал потребности задавать вопросы... Много позже (когда Панкратов-Черный пересказал свой разговор с Георгием Бурковым, в котором тот поведал о насильственной смерти Макарыча — инфарктным газом, пахнущим корицей, — и просил обнародовать сей факт только после его, т. е. Буркова, смерти, что Панкратов-Черный и сделал) я вспомнил слова Алексея на берегу Дона и мне стало понятно, почему Георгий явно нервничал, когда я упорно просил: «Расскажи о последней встрече твоей с Макарычем! Ты же видел его последний». Всякий раз Георгий излагал мне другой ход события. Ясно было — Георгий уклонялся, чего-то не договаривал и почему-то ему самому было тошно...
      Схема гибели Макарыча, вероятно, была такова. Предположим, что кому-то из работников группы или журналистов, кои в последние дни густо кружились вокруг шукшинской каюты, некто поручил изъять записи Шукшина или текст пьесы «Ванька, смотри!». Возможно, то был один актер окружения, которого Макарыч давно вычислил как чьего-то соглядатая и сказал о том в нашей последней беседе. И вот, допустим, «порученец» проникает в каюту Шукшина, чтобы взять потребную рукопись, но в известном похитителю месте ее нет; тогда он начинает рыться среди книг и «выходит из графика» — входит Шукшин и видит в своей каюте субъекта, которого знает в лицо. Помня горячность Макарыча, можно предположить, что возникла потасовка. «Искатель» гадко вляпался и решает уложить хозяина каюты без сознания — стреляет, скажем, из газового пистолета или баллончика. Заслышав издали возню, является Бурков. Убрать второго — как-то слишком (задания такого нет; а может, и отрава кончилась в баллоне). «Искателю» провал его грозит разоблачением, тогда он обещает Буркову: «Ляпнешь, сдохнешь!» Обет молчания доконал душу Буркова... Шли годы. Георгий стал проговариваться, особенно при подпитии. В конце концов попал в больницу — тот же диагноз: «сердечная недостаточность» и — на тот свет... Ох, как много людей, знавших правду, ушло со света белого молча! А мне, коль моя версия грешна, то за нее отвечать придется на том свете...
      Шукшин умер, как лаконично выразился Валерий Гаврилин в недавно изданном его дневнике: «Люди, говорящие правду, умирают не от болезней».
      Макарыч писал пьесу для русских и о роли «доброхотов», калечащих простодушную нацию. Только смерть его позволила С. В. Викулову, главному редактору журнала «Наш современник», изменив авторское название «Ванька, смотри!» на нейтральное «До третьих петухов», сразу же опубликовать пьесу. Однако ни один театр державы, а их только в Москве больше двухсот, не поставил этой пьесы, а критические стрелы в ее адрес до сего дня летят.
      Вспоминаю теперь свою оплошность: на панихиде в Доме кино, под чудовищной фреской Леже, Лида Федосеева передала мне прядь волос Василия; я носил их в сжатой горсти, а когда кто-то из прощавшихся с Шукшиным попросил меня положить в гроб узелок с отпетой в церкви землей, я туда же положил и волосы Макарыча... поступком сим похоронил возможность узнать причину смерти Шукшина (вскоре после того Лида, спросив меня: «Где волосы, что я тебе передала?», расстроилась до слез). Помните, по анализу волос определили причину смерти Наполеона, но я тогда вообще ничего не помнил и не понимал...
     
     
      Слово вослед
     
     
      Ипполит Новодережкин
     
      В 1979 году Шукшину исполнилось бы 50 лет, а миновало уже 5 лет со дня его смерти. Все эти годы я безрезультатно искал режиссера, пусть на него не похожего, но с его нравственными установками. Поиски помогли мне осознать Шукшина как единственного русского режиссера, любившего россиянина со всеми достоинствами и грехами. Попробовал работать с дебютантом в режиссуре В. Абдрашитовым, который пришел в кино из технического вуза с активными началами лидера. Картина называлась «Слово для защиты». В процессе работы я увидел режиссера, неприязненно относящегося к русским и тем приобретающего в некоторых кругах немалый авторитет. Ипполиту Новодережкину, художнику- постановщику фильма, вся атмосфера работы оказалась настолько не по душе, что подтолкнула его навсегда оставить кино; он занялся книжной графикой и живописью.
      Вскоре я получил приглашение А. Салтыкова снимать фильм о Емельяне Пугачеве, но, оглядевшись в обстановке, отказался от работы и впрягся в другую, не менее сложную, — две серии по роману И. А. Гончарова «Обрыв» в постановке В. Венгерова. Владимир Яковлевич начальственно предупреждал меня, что он режиссер, уровня не меньшего, чем Шукшин. Кто спорить станет? Но шли годы, и я забыл все треволнения, связанные с «Обрывом», а Шукшин все больше вырастал для меня, когда вспоминал беседы, его поступки, которые при жизни я не все воспринимал должным образом, а иные его мнения считал просто выдумками. И даже когда судьбе было угодно внедрить меня оформлять фотографиями юбилейный сборник «Слово о полку Игореве» — 800 лет» под руководством академика Д. Лихачева, я невольно сравнивал нравственные критерии всемирно известного филолога и моего покойного режиссера и видел, что Дмитрий Сергеевич гладко говорит по-русски, а по духовной своей сути он — гражданин мира и вполне мог бы иметь двойное подданство, как Хазанов. Подобная двойственность Шукшину была совершенно не свойственна. Он раньше других осознал, что идет атака не только на православие, но и на всех русских, и уже тогда копил знания и силы, чтоб сохраниться. С этой целью он тщательно подбирал единомышленников. На моих глазах проходило сближение в последние годы Шукшина и Новодережкина. О них — несколько подробнее.
      Осенью 1970 года, когда окончательно провалилась надежда Шукшина поставить «Степана Разина» на родной киностудии имени Горького, директор «Мосфильма» Н. Т. Сизов предложил поставить только что напечатанную в 6-м номере журнала «Наш современник» за 1969 год киноповесть «Калина красная», да еще в самом желаемом всеми экспериментальном объединении Г. Чухрая. В это же время заканчивал съемки фильма «Пришел солдат с фронта» Н. Губенко. Шукшин снимался в этом фильме и немного помогал сценарно. В съемочной группе художником-постановщиком работал И. Новодережкин, а оператором был Э. Караваев. После рабочего просмотра отснятого материала Шукшин пригласил меня посмотреть вгиковскую ленту Губенко — Караваева «Настасья и Фомка», запомнившуюся мне до теперешних дней. Тогда верилось: содружество Губенко и Караваева будет неразлучным, а если к ним пристанет Новодережкин, они сделают что-нибудь вечное... Я им завидовал, но жизнь разметала их содружество. Верю и сегодня: если только кино — искусство, оно добудется, когда режиссер, оператор, художник и композитор работают вместе три-четыре фильма, только тогда появляется сработанность в одной упряжке, но такая возможность едва удавалась разве что И. Бергману.
      После просмотра «Настасьи и Фомки» Шукшин напросился к Новодережкину, и тот впервые привел нас в свою мастерскую. Поговорили натянуто. Шукшин оставил ему журнал с текстом повести. Ипполит на следующее утро отзвонил согласием работать. В те дни Шукшин вел многодневные переговоры с Чухраем и его главным редактором, Суменовым. В основном проясняли образ Егора Прокудина. Хозяева объединения боялись, как бы недавний уголовник в положительные герои не вышел. Уже февраль перевалил к марту, а к сценарию у худрука вопросов не убывало. Шукшин нервничал. По всему выходило — Чухрай не желает запуска «Калины красной» в своем объединении. Экспериментальное объединение манило всех экономически, да не всех пускали. Беседы с худруком проходили иногда на квартире Чухрая, которая находилась недалеко от мастерской Ипполита. Вернувшись после очередного говорения, Шукшин объявил нам, что решил перейти в Первое объединение С. Бондарчука, заключив: «Богатыми нам все равно не бывать». В считанные дни фильм принят в производство.
      Съемочная группа собиралась в приказном порядке. Никто из настоящих профессионалов к нам не рвался. Только мягкий и чуткий Ипполит обрадовал Шукшина постановочными предложениями. От меня Ипполит долго держался на расстоянии, считая меня чужаком, выскочившим из Минска. Василий Макарович видел и не торопил события, полагая, что в работе все образуется или взорвется. В короткий срок Новодережкин сделал по всем объектам макетные выгородки с вариантами. К концу первого месяца он представил эскизы всех декораций. Он работал в мастерской на берегу Сетуни. Обычно в конце дня, после хлопот на студии, мы пешком шли к нему. Я обегал крыльцо, стучал в окно. Ипполит топал к выходу и впускал в темный тоннель коридора со многими дверьми. Мастерская маленькая, но с окном во всю стену. Хозяин раскладывал на полу наработанное за день. Василий Макарович беззвучно ходил меж листов, теребя руки за спиной. Спрашивал односложно. Ипполит же имел склонность говорить пространно. К понравившимся листам
      Шукшин возвращался снова и снова под говорение Ипполита. Если же повторял через паузы: «Ладно... Ладно... Ладно...» — с нажимом и окрашенностью голосовой под Сергея Аполлинарьевича Герасимова, — значит, радуется. Потом уже мы с Ипполитом отмечали переглядом, когда Макарыч, не замечая сам, голосом и манерой двигаться перевоплощался в Герасимова. Впервые мы сказали ему об этом в просмотровом зале, когда увидели все дубли с подложенным звуком сцены первого разговора Прокудина с отцом Любы (артист И. Рыжов). Сколько ораторской характерности Герасимова отщипнул для Егора Прокудина артист Шукшин! Когда мы заговорили по этому поводу, он замял тему: «Не разоблачайте до поры, критики сыщутся и без вас».
      Бывало, Шукшин прерывал разговорчивость Ипполита вопросами, круто не на ту тему, что тот вел. Новодережкин настораживался, обиженно умолкал, Макарыч миролюбиво как бы пятился, однако ясно становилось и Ипполиту, что выяснял Макарыч его отношение не к сценарному эпизоду, вокруг которого шла беседа, а к бытию на студии или к самой жизни. Нащупывалось единомыслие. Вот он, русский характер. После такой неожиданной кончины Шукшина Ипполит досадовал: «Зачем я умолчал, не поговорил с ним, копил вопросы, даже записывал, все откладывал на потом, до будущих поездок по Разину. Отработал на тридцати картинах, но никто меня так не увлекал внутренне, как Шукшин», — говорил мне Ипполит. Его притягивала простота и доходчивость натуры Шукшина. Предложений работать у Новодережкина всегда было больше его физических возможностей. Он вполне мог руководствоваться собственным выбором, но, увы, не находил режиссера, для которого он работал бы как единомышленник. Как же оживился он к концу съемок «Калины красной», — после рабочего просмотра всего отснятого материала радовался авторским и исполнительским добычам Шукшина. Он готов был и год, и другой ждать запуска в производство следующей картины Шукшина, — и то были не просто слова! Он отказался от нескольких дорогостоящих картин и даже от предложения Бондарчука, начинавшего тогда «Степь», а потом и от «Красных колоколов». На долгое время осел под Звенигородом в фанерном домике, написав огромное количество этюдов маслом, ожидая работы, а когда случилась смерть Шукшина, прикрепил на внутренней стороне двери фотокарточку Василия Макаровича, обвел ее темной каймой, тем же фломастером написал: «1 октября 1974 г. (день смерти Шукшина)». Долгожданный лидер, единомышленник изведен, как и многие другие на Руси, на взлете. Беда — то ли прикладной профессии, то ли национальная — ждать, надеяться: придет лидер! Кто-то всегда лучше, чем ты, знает — как надо. У Новодережкина были ученики, он многое мог и умел, да не верил в себя настолько, сколько вложено в него природой, трудом, происхождением. Умел ясно излагать мысли, но даже Шукшину не решился до конца открыться — ждал лучших времен.
      Вот еще эпизод по «Калине красной» с участием Ипполита Новодережкина. Натурные съемки решили провести в городе Белозерске Вологодской области. Поехали малым числом в эти места для конкретной привязки съемочных объектов на местности. В нескольких деревнях Ипполит и я высматривали главный объект — «двор Байкаловых». Думали, как снимать, что достраивать, декорировать. Ночевали в деревянном тогда Доме колхозника Белозерска. В конце недели поехали по намеченным деревням утверждать отобранное. Шукшин, молча ездивший всю неделю, изредка делал беглые записи в машине. Осмотрев выбранные Ипполитом и мной места, все их забраковал по причине картинности (украшательства): «Вы отобрали самые выигрышные, удобные для съемки места, проще сказать, самые богатые и ухоженные, а не байкаловский двор и дом — рядовые в деревне, в таких и надо снимать». Наша изобразительная выучка была не нужна бытовизму и безобразности Шукшина — как я тогда думал. В отборе мест съемок он был твердо неумолим, зная, чего хочет. Красивость композиций Урусевского, живописность и динамика Юсова привлекали Новодережкина и меня. Шукшин отстаивал свой идеал пластического языка кино, он уважал эстетику Тарковского, но следовать ей считал предательством своего творческого поиска. Так, однажды перед Домом колхозника стояла привязанная лошадь, а мы сидели на втором этаже и вели разговор о будущих съемках. Вдруг несколько галок уселись на спину лошади и стали по ней прохаживаться — лошади это явно нравилось. Макарыч оживился, показывая на эту сценку: «Вот сними ты сейчас это безо всякой композиции, только внятно, и я освою эти кадры в ленту».
      Новодережкин скорее меня почувствовал направление намерений Шукшина. Добиваясь живого знаемого им характера, Шукшин хотел видеть его в знаемой им обстановке, и ничего более, он требовал создавать атмосферу под жизнь, искать, отбирать, а не выискивать эффектное и красивое. «Дерева, ветром раскачиваемые, рапидом для красы снимаете, да церкви в каждый кадр суете, а в жизни все они порушены, зачем их без дела снимать?» — спрашивал. Всей предыдущей жизнью в кино Новодережкин был подготовлен пойти за установками Шукшина, они спелись скоро, а я еще шаперился, обижался — они одолели меня уже вдвоем. Не правы коллеги, считающие режиссера Шукшина не постигшим пластического языка кино, — у него он свой. Правда и то, что все свои фильмы он снимал в условиях дебютанта, когда и камера — что осталась после всех, и люди — которых не берут мастера. Всегда запускался в производство с упущенными сроками. Так было и с «Калиной красной». Ни разу у него не было условий, в которых работают уважающие себя мастера. Надеялся в будущем не гнать, а работать с оглядом. И подумать не мог о тех возможностях производственных, которыми располагал, к примеру, Алексей Герман, снимая в Ташкенте «Двадцать дней без войны», — это уж я своими глазами видел и дивился.
      До окончания съемок Шукшин включил Новодережкина в группу своих будущих сотрудников. Он называл его штучным человеком. Никто не мог пожаловаться на неисполнительность Ипполита. В кочевой жизни мы попадали в разные переделки — и на Соловках, и в Астрахани особенно, — скверного слова Ипполит не уронил, избегал групповщины и сплетен. Знавшие его помнят рукопожатие его сильной руки, и был он искусный рукодельник. Профессией кинохудожника он владел академически. Мастерами, почитаемыми им, были С. Иванов, Е. Еней, И. Шпинель. В своей комнате он держал подаренный Ивановым эскиз декорации к «Волкам и овцам» А. Н. Островского. Богатырского сложения, он никогда не курил, не пьянствовал, занимался горнолыжным спортом, вдруг стал на глазах угасать и, угасая, бросился заниматься оставленной в юности ради кино живописью, которой обучался у Юона. В кронах, ветках деревьев, им написанных, энергия вечной жизни. Его живописные этюды той поры в салонах не залеживались. Портрет, что перед вами, я снял в последние месяцы его жизни. Кстати, «Мосфильм», которому Ипполит отдал более 30 лет жизни, не оплатил даже больничный лист перед его кончиной, какая же обида плыла в его глазах. Будь у Новодережкина национальная, отеческая ли поддержка, разве такой была бы его карьера? По иронии судьбы ли Ипполит давал рекомендацию в Союз художников А. Адабашьяну. Сегодня тот наезжает в Москву из Европы обучать Россию, сидящую у телевизора, и выглядит с экрана крупным, знающим себе цену, творцом. А ведь — маленького росточка, поди, без посторонней помощи пробился в Париже Адабашьян? Пожалуй, есть правда в забытой поговорке: чей берег, того и рыба.
      Бегут дни. Отстоятся туман, обман, словоблудие. Оглянешься, и светло станет. Светло оттого, что были и есть еще на Руси такие мужики штучные, как Ипполит Николаевич Новодережкин, ждущие лидеров, а сами для того тихо и трезво работающие. С ними без огляду спокойно при их жизни. Зовет к добру и посмертное о них поминание.
     
     
      Композитор Павел Чекалов
     
      Душа и сердце славянина Павла Владимировича Чекалова надломились, когда смотрел он по телевизору оглушающие ли «Подробности» Доренко, или «Зеркало» Сванидзе, взглядом и мыслями ужалило, или антирусские издевательские репортажи Масюк, или кровавые — Невзорова. Он опустил голову на стол, так и не подняв ее. Домашние обнаружили застывшую его фигуру только под утро...
      Незадолго до рокового дня мы случайно встретились, разговорились. Он рассуждал вслух: «Какое безнадежное время, посмотришь телевизор, и ощущение — с каждым днем ближе конец Державе. Раньше всегда ждал и верил: жизнь налаживается. Ну такая тоска, руки опускаются...»
      Ушел из жизни еще один единомышленник из несостоявшейся артели Василия Шукшина. Павел Владимирович Чекалов писал музыку практически для всех фильмов Шукшина. Я увидел их вместе на фильме «Печки-лавочки». Общались они легко. Музыка к фильму была записана, как говорится, «играючи». Чекалов к тому времени утвердился на студии имени Горького. Он работал с худруком студии, самим С. А. Герасимовым, и с М. Донским. Его не трогали и не травили, как меня. Для его профессиональной жизни фильм «Печки-лавочки» был звездным.
      Следующий фильм Шукшина, «Калина красная», Чекалов провел, попав в житейский котел семейных неурядиц. Музыка к «Калине красной» была повторением сделанного в предыдущих фильмах. От природы наделенный могучим темпераментом и нежнейшей душой, он сорвался... По истечении многих лет как не оценить редкое качество Шукшина: не покидать своих единомышленников, если они не предавали его. Вася заслонил Павла даже на записи оркестра, и запись прошла формально. Вторую запись Павел провел уже сам. Администрация студии требовала замены композитора, даже я «налетал» с предложением заменить. Вася с улыбкой ударил меня по плечу: «Опомнись! Павел — это Павел! Поживешь — увидишь! Да и не лезь не в свое дело», — и быстро убежал в монтажную, взвинченный.
      Когда появилась возможность начать съемки «Разина» на «Мосфильме», Шукшин подумывал о приглашении для работы Г. В. Свиридова или В. Гаврилина. Его круто охаживал композитор В. Овчинников. Однако, когда разговор зашел о группе, Шукшин сказал: «Пашу я никак не брошу, только бы он форму не потерял».
      Через несколько лет после ухода Макарыча я встретил Павла в Воротниковском переулке. Счастливый, он вселился в выстроенную за свои деньги квартиру. «Прямо в этой башне на углу», — показывая жестом на вершину, говорил П. Чекалов. — На пятнадцатом этаже ночую». Паша повторил, что Макарыч хотел построить в этом композиторском кооперативе однокомнатную квартиру мне и спрашивал его, как бы совершить оформление, чтобы не дошло до студийной молвы.
      В конце семидесятых годов «Беларусьфильм» позволил мне снять документальный фильм «Слово матери» о Марье Сергеевне Шукшиной. Я обратился к Павлу помочь мне его музыкой, он с радостью и скоро все сделал, не требуя денег. Марья Сергеевна не успела посмотреть этот фильм...
      Хоронили маму Василия Макаровича зимой. Процессия шла по окраинной улице Сростков, возле одного дома был свален большой стог сена, на вершину которого забралась корова, она стояла неподвижно и жевала, не мигая смотрела на проходящую процессию. Я очень пожалел, что нет кинокамеры — в немигающем глазу коровы отражалась вся процессия. Было не холодно, снег подтаял, и тихо, тихо; только скрип снега и жующая корова. Какое прощание... Паша, слушая мое наблюдение, не сказал ни слова. А слезу украдкой смахнул.
      Потом мы долго не виделись, и вдруг однажды с сокурсником Пятрасом Абукавичусом зашли в ресторан «София». Уже уходя из ресторана, встретились с Павлом Чекаловым, которого обнимал швейцар. Вот опять тема для Шукшина. Вернулись к столу все вчетвером. Швейцар, он же подполковник авиации в отставке, сообщил, что Павел Владимирович был его командиром. Вместе они обороняли Москву, а здесь встретились случайно. А мне еще Макарыч говорил: «Паша — летчик, а там худых мужиков не бывает». Но как на него смотрел швейцар... с каким теплом!
      Паша о летных делах говорить не любил: «А, давно это было, вспоминать не стоит. Не мое это дело».
      В последние годы фильмов стало мало, его оперу «Степан Разин» собирались ставить в Сибири и на Урале — ждал. Много лет преподавал в институте культуры, потом перешел туда на постоянную работу. Стал зав. кафедрой, профессором и много еще мог бы отдать своим ученикам и музыке, но сердце не камень. Глядеть сегодня русскому человеку наставления Сванидзе, репортажи Масюк — то же, что гибнуть от пуль...
     
     
      Вадим Спиридонов
     
      Впервые столкнулся я с Вадимом в 1970 году на съемках фильма «Печки-лавочки». Он тогда только закончил обучение на актерском факультете ВГИКа и был актером окружения. Короче, то была группа из семи молодых выпускников. В их задачу входило создание живой атмосферы, на фоне которой действовали герои. Прописанных ролей для них не было. Они создавали фон для героев. Группа окружения вместе со съемочной группой находилась в экспедиции весь период и обязана была ежедневно ездить на съемку. Помню, Шукшин сожалел, что нет возможности найти роль для Вадима Спиридонова и Людмилы Зайцевой, входивших в эту группу.
      Вадим без претензий переносил существование в комнате из десятка коек, всегда был окружен женским обществом. Было в нем что-то от Герасимова, у которого он закончил курс. В Бийске мы часто пересекались на почте. Он звонил в Москву, ожидая запуска фильма, где ему «светила» большая роль. После фильма «Печки-лавочки» мы изредка встречались на просмотрах, в коридорах «Мосфильма» и в Доме кино. Даже нерегулярно посещая Сандуновские бани, я всегда встречал там Вадима Спиридонова. После говорений мы до изнурения парились.
      Вадим в то время занимался на режиссерских курсах, взрослел, стал больше молчать, реже раздражаться. Интересовался подробностями съемки фильма «Калина красная». Он мне даже говорил, что его отношение к Макарычу он теперь перекладывает на меня, и очень сожалел, что на съемках «Печек - лавочек» шалопайски время убивал, а надо было больше крутиться возле Макарыча.
      Он восстанавливал в памяти все встречи с ним и говорил, что в становлении его как гражданина Макарыч сделал больше, чем Герасимов. Последний держал его на дистанции, ни шага в сторону.
      Шукшин, играя у Герасимова, слушая его, оставлял недосягаемой душу, думы... Молчаливо копил себя. И, главное, он истово работал, избегая необязательных компаний.
      Мне довелось работать с несколькими актерами, которые пришли позже в режиссуру, — с С. Никоненко, С. Любшиным, Н. Бурляевым. Вадим Спиридонов выгодно отличался своей позицией и глубиной оценок житейских и художнических. Как раз тогда затевался фильм о Ермаке режиссерами Усковым и Краснопольским. Вадим очень готовился и ждал этой роли, но пригласили другого исполнителя... А с этими мастерами Спиридонов отработал на многосерийном фильме «Вечный зов», сыграл роль заводчика Демидова, прилаживаясь к роли Ермака. Недоверие режиссеров больно переживал. Зарабатывал на жизнь на озвучивании иностранных фильмов.
      В 1983 году на киностудии «Беларусьфильм» добились в Госкино разрешения сделать фильм по повести В. Белова «Все впереди». Сбили мы наспех съемочную артель: сценарист Михаил Шелехов, художник-постановщик Евгений Игнатьев, режиссером взялся быть Николай Бурляев, а я — оператором-постановщиком. Прочитав повесть, я сразу увидел Вадима в роли физика Медведева. Ознакомившись с текстом, Вадим обрадовался и начал готовиться к роли. Свою актерскую пробу он провел самым первым и, как мне с самого начала казалось, очень точно. Вскоре после пробы и пошли у нас разногласия в съемочной группе, режиссер Бурляев решил сам играть физика Медведева. Он же убедил руководство не брать Спиридонова.
      Мы с Вадимом уехали на две недели в деревню Гридинская на Вологодчине. Вскоре в соседнюю Тимониху приехал Василий Иванович Белов.
      Белов, приглядевшись к Вадиму, оценил его трагическую молчаливость и нашел, что Спиридонов для роли физика Медведева подходит как нельзя лучше. Он позвонил на «Беларусьфильм» и попросил утвердить Вадима Спиридонова. Все разрешилось. Счастливые, мы с Вадимом уехали в Москву, будем работать. Приближалось время съемок, уже строились декорации, заключались договоры, и последний среди них договор со Спиридоновым.
      Когда до начала съемок осталось пять дней, Вадим мне сообщил: на «Мосфильме» предложили срочный запуск его первой большой картины, которую уже несколько раз откладывали. Что делать? Вадим, чувствуя, как режиссер не расположен к нему, метался между собственной постановкой и ролью у Бурляева. Он был жесткий, но светлый, ранимый человек, хотя с виду занозистый и гордый. Однако принял твердое решение — отказался от запуска на «Мосфильме» своего фильма и позвонил в Минск, что купил билет и вечером выезжает на съемки. Вряд ли возможно представить, не побывав в подобной ситуации, как металась душа Вадима. Отказаться от собственной работы ради работы другой, где режиссер тебя не хочет снимать.
      Утром следующего дня мы встречали его в Минске. Вадим не приехал. Позвонили в Москву, жена его в слезах сообщила: Вадим умер. Сердце не выдержало нагрузок...
      Снимали в роли физика Медведева Борю Невзорова, а фильм как заколодило, все шло наперекос, особенно тяжки были отношения с Бурляевым, а сил истрачено так много, что по окончании съемок я решил уйти из кино навсегда...
     
     
      Шукшинские чтения
     
      Смерть В. М. Шукшина (1 октября 1974 года) всколыхнула зрительский интерес к фильму «Калина красная». Зиму и весну его крутили все киноустановки Советского Союза. Вскоре к дате рождения Шукшина (21 июля) его земляки провели на Алтае Шукшинские чтения — в селе Сростки, на горе Пикет, у берега Катуни. По желанию сибиряков эти чтения стали ежегодными, на них со всей страны съезжались десятки тысяч людей. Мне довелось присутствовать на этих многолюдных собраниях. Дважды я получал возможность выступить перед огромной аудиторией; привожу магнитофонные записи этих выступлений.
     
      Первое выступление
     
      Книгу Василий Макарович называл «кирпич». Написать книгу приличного объема значило для него изладить крупный кирпич, и ох как опасался он, если ляжет кирпич тот на полках и долго не будет прочитан, а такие случаи на его веку были. «А если снимешь хороший фильм, его сразу посмотрят миллионы людей, — здесь одна из причин, затянувших меня в кино», — говорил он. Желание охватить побольше своих современников увлекало его проводить съемки на Алтае. Вот на этой горе, совсем недалеко от этого помоста-трибуны, мы снимали финал фильма «Печки-лавочки» (сцена, когда Иван Расторгуев — Шукшин — сидит на земле босой и в черной рубахе, смотрит на зрителя, бросает сигарету и говорит: «Все, ребята, конец», — но улыбка победная). Я живо помню это место, правда, кустарники за это время сильно выросли.
      Василий Макарович с дрожью в голосе произносил — Алтай, Чуйский тракт, Катунь, Сростки. Душа его тянулась домой. Хочу рассказать, что происходит далеко от вас. По телевидению в этом году в своей авторской передаче главный редактор «Литературной газеты» Чаковский на вопрос о его отношении к Шукшину ответил (не цитирую, а передаю смысл), что он его признает, но совсем не разделяет нездоровый интерес, который возник вокруг его имени. Я, как близко работавший с Шукшиным и знавший все тяжести его производственной тропы, не понимаю, где и в чем нездоровый интерес. Однако подобные высказывания уже тиражируются телевидением и газетами. Тем не менее, судя по объявлениям в Москве у центральных книжных магазинов, за 20 килограммов макулатуры можно приобрести Дюма, Хейли или Шукшина. А в селе Шушенском в книжной лавке стоят особняком «Беседы при ясной луне» Шукшина и «Подорожники» Рубцова. Хотел купить их, но, чтобы это сделать, надо, оказывается, выиграть в книжную лотерею, а книги Чаковского и Кожевникова продаются свободно, без лотереи. (Аплодисменты.) А студенты стройотрядов (с эмблемами городов на спинах — Томск, Тюмень, Ленинград, Киров) азартно играли в лотерею, пытаясь приобрести желанные книги. Неужели это и есть нездоровый интерес?!
      Я думаю, зритель и читатель потянулся к Шукшину потому, что автор следовал установке говорить правду, какой бы горькой и непричесанной она ни была. Для него исповедальным всегда был Есенин, слова которого он часто повторял: «Любовь к родному краю меня томила, мучила и жгла». И это — порука тому, что мы все сегодня здесь. Спасибо за внимание. (Аплодисменты.)
     
     
      Второе выступление
     
      Нелепа, во многом трагична, смерть Василия Макаровича Шукшина... И даже вскрытие-то ему делали в городе Царицыне. Но вознеслась его слава скоротечно... Ведь только за 2 года после его кончины было издано его книг в 4 раза больше, чем за всю его жизнь... Известны взлеты и погромче, но бывало и совсем наоборот. Так, 2 месяца тому назад газета «Правда» опубликовала некролог бессменного директора института имени Стеклова — академика Виноградова. И лишь из некролога узнал я, что Виноградов был членом более 30 академий мира. А так тихо все ушло... ушел от нас человек, великолукский мужик... Виноградов. Так что в этом печальном смысле Шукшину еще повезло. Сейчас в его честь фонд организуется. Но думаю, что и фонд имени Шукшина — это еще одна бюрократическая структура будет. Какие могут быть у нас фонды? У нас нет ни купцов, ни богатых людей, и только государство может у нас обеспечивать материально какой-либо фонд.
      Организовал фонд имени Шукшина Георгий Бурков. Он тут присутствует. И мне хотелось бы ему напомнить, что за несколько месяцев до смерти Шукшин написал пьесу, которую — как он сам говорил — задумал с тем, чтобы поставил ее Георгий Бурков. Она была напечатана посмертно в журнале «Наш современник» под названием «До третьих петухов». Первичное ее, авторское название было — «Ванька, смотри!». Василий Макарович говорил: «Когда Бурков поставит пьесу, хотя бы на любительской сцене, он проявится как гражданин, расшифрует себя, свою гражданскую позицию. И ставить ее не дам никому, кроме Георгия». Однако минуло уже 15 лет после смерти автора, а Георгий еще не поставил пьесу. Думаю, поставь он ее — вот и был бы самый настоящий фонд Шукшина, который организовал бы Георгий Бурков. (Аплодисменты.)
      Меня нередко спрашивают, с кем был бы сейчас Шукшин, если был бы жив. Начну от противного: уверен, что не с Черниченко, с коим я имел счастье работать на картине «Скакал казак через долину». И с Адамовичем и Евтушенко, полагаю, он тоже не был бы. Думаю, что он плечом к плечу стоял бы за Родину вместе с Валентином Распутиным и Василием Беловым. И нам сейчас очень недостает и Василия Шукшина, и Федора Абрамова, и многих других, проникновенно говоривших о земле нашей, о заботе о ней, о бережном отношении к ней, о ее сохранности.
      По этому поводу могу вам поведать, как мне повезло. Родом сам я — со дна Красноярского моря. И на моей родине теперь даже и зимой ловят рыбу со льда — над могилами моих предков... Все они покоятся там... на дне... Вот такая веселая история с биографией... Представьте себе состояние души, когда появляешься на родине, где ты ощутил себя человеком, а там — водища... и даже горы стали маленькими... и уплывают куда-то в эту воду... Мне часто приходится бывать на Енисее...
      Два года назад побывал я на том месте, где у вас затевают запрудить реку Катунь и строить Катунскую ГЭС. Милые земляки, не позволяйте технократам строить эту пакость! Не должна она здесь стоять! Не должно быть этой электростанции! (Аплодисменты.) Два года назад на том месте расчистили дно, вбухали огромные деньжищи...
      Однажды, беседуя с главным инженером Саяно-Шушенской ГЭС Кузнецовым, спросил его: «Как же вы покинете эти красивые места, окончив строительство?» И он с улыбкой ответил, что переедут на Катунь и будут там строить ГЭС, и уже начинают перевозить свою технику.
      Думаю, что ведомства, возглавляемые Полад-Заде (зам. министра мелиорации СССР) и Израэлем (председатель Госкомитета СССР по гидрометеорологии и охране среды), помогут технократам строить Катунскую ГЭС — если только не поднимутся всем миром российские люди, чтобы Катунь осталась тут светлая... А если уж построят здесь хоть одну плотину, то потом можно будет строить их десятками — вода от одной станет мутная, как сегодня в Енисее. Посмотрите, что делается у Красноярска! Горе! Боритесь, люди, сами против грешного дела!
      Не могу не привести слова, сказанные о Шукшине в Сростках актрисой
      Ольгой Гобзевой, ушедшей из мира кино в монастырь. Вот это выступление.
      «Пока я училась, видела его глаза, а все остальное — ходит ли он в сапогах (все об этом говорили) — я не замечала, видела только глаза. Синие, как мне казалось, и очень смеющиеся.
      Я еще знала, что Александрова — его подруга, очень красивая студентка. Я думала: хорошо бы и внутренне она была так же красива. Он любил красоту и тянулся к ней. Мне кажется, он всегда смотрел на всех с большим весельем. Я помню, он мне не то чтобы подмигивал, а двумя глазами сразу моргал. Но веселье это было какое-то внутреннее. Если такую радость у кого-либо я встречаю в глазах, — это ни с чем не сравнимо. Ни один бриллиант не сравнить с ценностью такой радости. Бьет как родник — и все.
      Однажды я встретилась с ним возле студии Горького. Я снималась в каком-то фильме и страшно воображала, что я артистка. Он тогда с горечью посмотрел на меня без всякой радости. Какая-то страшная боль была у него в глазах. И говорит: «Ну хорошо, я погибаю, а что ты здесь делаешь?» И мне опять запомнился его взгляд. Вначале была радость в его глазах, а потом что-то противоположное — страшная боль. Я ни у кого не видела такой боли в глазах. Мне нужно было, может быть, пойти за ним, остановиться, сделать что-то такое, чтобы облегчить его страдания. Теперь-то я знаю, что бы сделала: просто помолилась бы за него.
      В самом Василии Макаровиче, как человеке глубоко российском, глубоко русском, не могла не звучать религиозность. Но она звучала не напоказ, а часто неосознанно, как в «Калине красной». Может быть, таким воплем она вырывается и у нашего народа. Ведь мы тоже доходим до той крайней точки, до которой дошел Василий. Судьба народа — это судьба одного человека. Эту мысль высказал Гоголь, она, несомненно, подходит и к Василию Макаровичу, потому что его судьба — судьба нашего народа. Единственно, что еще раз хотелось бы сказать: «Господи, прости нас грешных». Чтоб мы не погибли.
      Конечно, все творчество Василия Макаровича было духовным. Во всяком движении, во всякой искренности есть дар Божий. Потому что искренность близка к истине. Это одно и то же. Совсем не обязательно креститься, молиться напоказ, нужно быть таким, быть русским. Когда я побывала на Алтае, меня поразила его красота, его меняющийся пейзаж. Столько силы, мощи — просто было невыносимо! Становишься другим: и физически, и духовно.
      Когда мы впервые приехали на Пикет — эту гору, о которой я много слышала, — меня поразила близость неба. Я постоянно чувствовала, что я не на земле. Здесь, как я узнала, был святейший патриарх. И освятил это место. И, может быть, от этого небо так близко — во всяком случае, я это чувствовала. Это священное место, где должен в будущем возникнуть храм, посвященный Василию, Василию Великому. И нашему великому мученику — Василию Шукшину.
      Тут произошло какое-то чудо. Мне дали мешок целлофановый и сказали: «Ольга, собери на храм деньги. Может быть, доброе дело сделаем, деньги, может, дадут». Я даже не ожидала. И главное, что меня тронуло, — ко мне стали посылать маленьких детей. И давали им в руки большие деньги. Целлофановый мешок набился битком. А они еще приносили и приносили. Потом ко мне подошла одна молодая девушка и сказала: «Я тоже живу в Москве, вышла замуж за москвича, а родом отсюда. Я очень вам, Оля, хочу помогать». Теперь она одна из самых близких мне помощниц, подруг в храме.
      Если в Сростках заложили храм, надо его строить. И если здесь храма не будет, то на Страшном суде Господь спросит: «А где ж вы были, люди, в Сростках живущие?»
     
      Редактор В. А. Тепляков
      Художественный редактор М. П. Тихонов
      Технический редактор Т. М. Сергеева
      Корректоры С. И. Крягина, Л. Г. Овчинникова
     
     
      ИД№ 06300 от 19.11.2001 г.
      Сдано в набор 01.02.2001. Подписано в печать 18.04. 2002
      Формат 70x90 1/16. Бумага офсетная. Гарнитура Тайме. Офсетная печать
      Усл.печ. л. 15,21, Уч.-изд, л. 13,66 (включая илл.)
      Издание подготовлено к печати на персональных компьютерах
      в издательстве «Советский писатель»
      123995, Москва, Поварская, 11, стр. 1
      Отпечатано в ОАО «Астра семь» 119019, Москва, Филипповский пер., 13
      Заказ № 425.
     
     
      Книга издана по заказу
      фирмы «Римская мозаика»
     
      Белов В. И., Заболоцкий А. Д.
      Б 43 Тяжесть креста. Шукшин в кадре и за кадром: Сборник. — М.: Советский писатель, 2002. — 176 с.
      ISBN 5-265-05836-2
     
      Сборник воспоминаний о Василии Шукшине воссоздает жизненный путь талантливого русского писателя, артиста, режиссера, даровитого человека. Искренние, глубокие воспоминания раскрывают образ В. Шукшина во всей духовной сущности, позволяют лучше понять его силу и мощь, нравственную красоту, исповедальное стремление нести людям правду о нашем времени.
      4702019201-10 Б ---------------------- Без объявл.
      083(02&;gt;—2002
      ББК 84 (2Рос-Рус)6


К титульной странице
Назад