НЕ ХЛЕБОМ ЕДИНЫМ

Игрища и вечерины

 Жизнь кокшеньгских крестьян в прошлом состояла не только из тяжких трудов, были в ней и светлые моменты. Я уже говорил о ряженых на святках, о катаниях на лошадях и катках на масленой неделе, о качелях в Троицу и Петровское заговенье. К ним нужно добавить также молодежные игрища и зимние вечерины.

Игрища - это своеобразные народные, исконно русские танцы, сопровождающиеся пением песен. И танцы и песни к ним в Кокшеньге прошлого века назывались городкáми. Играли в городки неженатые парни и девушки в так называемые гуляющие праздники: Петровское заговенье, девятую пятницу после Пасхи, в Иванов день (24 июня), Ильин день (20 июля), а также на свадьбах и больших помочах. В Рождество, Крещение и Пасху игрища были запрещены церковью. «Летом в гуляющие праздники играют в гумнах, - писал М. Б. Едемский в 1905 году, - в помочи и летние свадьбы - на повитях и в других холодных помещениях, а зимою в тех же тесных избах-зимовках, где помещаются и хозяева дома»[1].

Летние праздничные игрища проводились днем. Во время их водили хороводы, которые назывались кружками: парни и девушки пели песни и кружались. Кружальными песнями были «Заинька», «О двух концах», «С-по лугу», «С-по Дунаю» и другие.

Зимние игрища звались вечеринами и беседами. Беседы от вечерин отличались более праздничным характером и устраивались редко. На вечеринах пели «долгие» песни: «Висть нерадошна ко мне пришла», «Все денечки проходят», «За травою». Про последнюю песню говорили, что каждое слово в ней минут десять тянуть надо, тогда будет «по-прежнему». Зимой, когда вечерины проводились в избах, где места меньше, чем в гумне или на улице, ходили рядами и пели рядовые песни: «Верба», «Девки в садичек», «В хороводе», «За тынью», «Во лузях». Вечерины начинались в сумерки и заканчивались нередко за полночь.

Для проведения вечерины требовалось не менее 8-10 пар юношей и девушек. Если летом, в праздник, найти такое количество желающих водить городок было нетрудно, то зимой это действо приходилось готовить. Организаторами обыкновенно являлись боевитые девушки на выданье. В больших деревнях собрать вечерину нетрудно, так как молодежи там жило обычно много, в маленьких же населенных пунктах сделать это было сложнее. Для этого девушки небольших деревень сговаривались со своими родственницами из других сел и даже волостей, и те приезжали к ним в гости на две-три недели, обычно в святки, со своими нарядами и работой, привозили свою куделю, прясницы[2] и веретена. Через девиц-подростков девушки - организаторы вечерины договаривались с хозяевами изб попросторнее о днях, когда можно собраться у них. Обычно платой за помещение становилась работа участниц вечерины на уборке урожая у хозяев избы в следующую осень. Мальчики-подростки обегали свою деревню и сообщали юношам, где и когда будет вечерина. Эта весть передавалась и в другие деревни.

На вечерину первыми приходили девушки. Они несли с собой прясницы с куделей и пару веретен каждая. В избу было уже принесено несколько скамеек из соседних домов, их ставили так, чтобы они образовали круг. В центре круга стоит светилъно - приспособление, держащее горящую лучину, освещающую избу. В XX веке во многих избах его заменили висящие под потолком керосиновые лампы-семилинейки. Девушки рассаживались на лавки и скамьи по «значению»: гостьи - в красный угол, которые помоложе из местных - на край скамьи. Хозяева избы, стар и млад, уходили в куть или забирались на печь и на полати. Пришедшие на вечерину девушки сразу начинают свою работу, прядут нитки из кудели, обмениваются новостями, запевают долгие песни. Правда, в конце XIX века эти проголосные песни стали выходить из моды, их заменили коротенькие меткие частушки. Уже М. Б. Едемский заметил: «Интерес к ним (долгим песням -А. У.) в молодых поколениях слабеет с каждым годом и нередко можно услышать ворчливое недовольство старших: «И писен-то хороших нынь не поют… согрят ничево какое-то»[3].

Если парни не появлялись на вечерине долго, девушки начинали тревожиться. Вот одна из них запевает:

Подружка, выйдем на крылечко,

Постоим у лисенок:

Не идут ли наши дроли,

Не поют ли писенок?

 

И выходят из избы, слушают. Наконец, они услыхали гармошку и пение юношей, быстро возвращаются в избу, сообщают радостную весть. Девушки задвигались на скамьях, прихорашиваются. Парни входят в избу и, объясняя свое опоздание, поют:

Разрешите сесть в середки,

Милые девчононьки.

Обежали все вечерки,

Приустали ноженьки

 

Девицы приглашают их сесть на скамьи, чуть подвигаясь. Каждый парень садится к «своей», новички - к «незанятым». Парни угощают девиц карамелью и сурепкой (сиропными пряниками). Всем юношам места на скамьях не нашлось, кое-кто остался за кругом, под полатями. Они усаживаются на порог входной двери, на корточки у стены, просто на полу. Нужно сказать, что все девицы пришли на вечерину без шубеек, несмотря на мороз; парни же сидят в расстегнутых полушубках. Многолюдство и теснота не обижают участников вечерины; наоборот, они скажут после, что вечерина удалась, потому что привлекла многих.

Игра настраивается не сразу. Парни, усевшись рядом с девушками, заводят с ними разговоры, знакомятся, некоторые обмениваются шутливыми частушками. Из-под полатей кое-кто уходит из избы и возвращается ряженым, представляет сценки. Но вот появляется настроение сыграть в городки. Место среди круга скамеек освобождается, подростки удаляются домой. Игра начинается с захаживания. Первый городок начинают парни. На середину избы со скамеек выходят 4-5 «бывалых» юношей и, взявшись за руки, затягивают песню:

Уж вы, ёршики-ерши,

Рыбка маленькая

Да костоватенькая,

Ещо хто ерша изловит,

Тово три раз целовать…

 

В такт песне начинают ходить по кругу взад и вперед, пока поется песня. В это время они зазывают других парней, набирая полный круг. Затем приглашают в более или менее изысканных выражениях девушек, которые интересуют их. Заполнив круг, весь городок с мерным пением плавно двигается в одну сторону - по солнцу. Закончив песню, круг распадается на пары, парни крепко целуют девушек, затем садятся на скамьи. Второй раз городдок заплетают девушки. Снова поются песни: «Я хожу, хожу кругом города», «Я во сад пошла» и другие. Хоровод тоже заканчивается поцелуями. Если пары ранее были знакомы друг с другом, это поцелуи дролей; если парень впервые познакомился с девушкой, поцелуи могут быть менее пылкими, «пробными». Так завязывались любовные связи, появлялись миленочки и ягодиночки.

В начале XX века захаживания стали называться просто плетнем. Плетень начинал гармонист, идя по кругу и ведя за собой «свою» девицу. Та поднимала со скамьи парня из другой пары, и так ходили, пока не заполнят весь круг. Юноши и девушки брали друг друга за руки через левое плечо. Девицы в это время пели «Заплетайся, плетень, завивайся, труба золотая». Более смелые заводили игру «Во лузях», то есть пляску: пара или две выходили на круг, вставали парень против девушки и, притопывая, выставляли одну ногу вперед, косились. Затем, ухватившись то правыми, то левыми локтями, вертелись. До революции и такую невинную пляску церковь объявляла грехом, а представитель гражданской власти - урядник наказывал участников ее штрафами. В XX веке плетень сменился уже разрешенными церковью танцами - «метелицей», «парочкой», «ручейком» и другими играми. Еще в 1905 году М. Б. Едемский писал, что «на смену городкам появляются танцы… уже в некоторых деревнях «гуляли кадрель»; кроме танцев, в большом ходу стала не требующая большого числа участников игра «в соседушки», самой существенной частью которой являются поцелуи в доказательство довольства соседом или соседкой»[4].

Нужно заметить, что, кроме праздничных вечерин-бесед с играми и танцами, проводились более скромные рабочие вечерины, на которых девушки не прекращали прядения ниток даже с приходом парней. Более прилежные из них успевали за вечер напрясть по два простня, то есть по два до отказа заполненные веретена. Правда, пение частушек и разговоры с юношами допускались и на этих вечеринах. Характер вечерин зависел в известной мере и от требований хозяев избы: одни - более набожные - были сторонниками «строгого» поведения молодежи, другие разрешали и некоторые вольности. Так молодежь совмещала работу с весельем, и это скрашивало деревенскую жизнь.

 

Кокшеньгская свадьба

Самым ярким и надолго запоминающимся событием в кокшеньгской деревне была свадьба. Она представляла собой своеобразный спектакль со множеством действующих лиц, растянутый во времени на полторы-две недели. Ее театрализованный характер подчеркивает народное выражение играть свадьбу. У каждого участника свадебного действа имелись свои обязанности и свои слова. В свадебном обряде даже в XIX веке девять десятых времени занимали древние языческие элементы, христианским же по существу было лишь венчание в церкви. В кокшеньгской деревенской свадьбе четко прослеживается древняя традиция чисто русского склада. В частности, в ней много песенного материала (причетов, городков), представить который, к сожалению, не позволяет объем книги. Излагая свадебный обряд конспективно, отсылаю читателей к более солидным источникам, где фольклорная часть кокшеньгской свадьбы представлена довольно полно[5].

Время свадеб. Свадьбы играли обычно осенью, после уборки хлебов, с праздника Покрова (1 окт.) до начала Филиппова поста (14 нояб.). Бытовала даже поговорка: «Придет Покров, девке голову покроет». И зимой - после Рождества до начала Великого поста, в так называемое Великое промежговенье. В посты играть свадьбы считалось грехом. И летом, в страдную пору, играли их в исключительных случаях.

Выбор невесты. Я уже рассказывал, что во время гуляний в Троицу, в качульное заговенье, на ярмарках матери женихов засматривали девушек, выбирая себе из них будущую сноху. О понравившейся девушке они старались вызнать побольше: каков у нее характер, какова она хозяйка? Главными качествами деревенской невесты считались ее дородство, здоровье и трудолюбие. «Выбирай невесту не на гулянке, а на полосе» (то есть во время жнитва, на работе). «А с лица не воду пить и с корявой можно жить»,- писал в прошлом веке поэт Н. А. Некрасов. Родители девушек на выданье вели такую же разведку о женихах. Иногда через родственников между сторонами велись переговоры о возможном сватовстве, но чаще сваты засылались неожиданно, особенно из других волостей.

Молодежь тоже знакомилась на праздниках и вечеринах, возникали симпатии, но решающее слово в выборе невесты или жениха оставалось за родителями. Важнее черт характера и внешности жениха и невесты было их имущественное положение. Обе стороны искали ровню или даже более богатых, чем сами, сватовей. Слишком молодых дочерей крестьяне замуж не выдавали. Девицы в большинстве крестьянских хозяйств нужны были как рабочая сила. Они сами зарабатывали у отца свое приданое. Обычным свадебным возрастом девушек считались 20-22 года, женихи могли быть моложе невест на три-пять лет.

Весь свадебный обряд делился на ряд этапов.

Этап 1-й. Сватовство. «Сваты пришли». В качестве сватов в семью невесты шли или ехали ближние родственники жениха: дядя или крёсный (крестный отец), тетка или божатушка (крестная мать). Если жених и невеста знали друг друга, сваты шли без жениха, в обычной одежде. Если сватали по слухам, ехали с женихом, принаряженные. Зайдя в избу, сват подходил к печке и двигал заслонкой, садился к столу «вдоль по полу» и подвигал стол, чтобы «дело шло». «Я к вам с добрым делом,- начинал он.- У нас есть жених, а у вас невеста. Не можно ли свести их в одно место?» Сват нахваливал жениха, его родителей, их хозяйство. Родители невесты готовили чай и угощали сватов. Разливала чай обязательно невеста. Сваты внимательно рассматривали ее. Кроме чая, сватов угощали саламатом, иногда потчевали вином. Если невеста поглянулась, уговаривались о дальнейших действиях: когда поедут смотреть место, когда запоручат. Если родители невесты по каким-то причинам были против данного жениха, грубо сватам не отказывали, ссылались на то, что невеста еще молода или что скрýта (приданое) не готова. Но это значило: «Запрягай дровни и поезжай к ровне».

«Смотрят место». Через день-два после приезда сватов родители невесты с родственниками едут к родителям жениха и осматривают их хозяйство: дом, амбар, гумно, хлев со скотом, посуду, осматривают придирчиво. «Теперь с обыском так не ходят»,- вспоминают старушки. Не обходилось и без обмана: бывало, чужого лопотья (одежды) на смотрины нанесут с деревни, а в амбаре бочки пустые вверх дном перевернут, на дно зерно насыплют, будто его много. Осматривающие должны быть бдительными. После осмотра невестину родню угощают. Если «место» понравилось, приглашают «Милости просим к нам с женишком и водочкой». В противном случае за стол с угощением не садятся, и под благовидным предлогом время свадьбы откладывается на большой срок — на год, два.

Запоруки (закрывание, договор). После смотрин в ближайшие дни жених с родственниками ехали в семью невесты договариваться о дарах и приданом, о сроках свадьбы и венчания в церкви. Иногда, правда, договаривались и сразу после осмотра «места». За несколько дней до срока венчания священник делал оглашение: за обедней спрашивал у прихожан, не являются ли жених и невеста близкими родственниками и нет ли каких-либо других препятствий к браку.

В назначенный день жених со сватом приезжали в семью невесты с четвертью водки. Бутыль ставили в сутки*, сами садились у противоположных углов стола. Хозяева угощали их чаем, приехавшие отказывались. Сват наливает родным невесты водки из привезенной четвертной. Когда те выпьют, он со стаканом идет к невесте, сидящей в чулане, иногда приходится ее искать. Невеста отказывается от вина и начинает реветь, кудесить, отбиваться. Отец находит момент и натягивает ей на лицо ее же платок с головы и поручает женщинам завесить девушку. Завешивание давалось нелегко. Невеста вырывалась из рук, рвала платок. Наконец удавалось этим или другим платком ее завесить: два смежных угла платка, накинутого на спину, завязывали под подбородком, а сам платок со спины перекидывали через голову, закрывая лицо. Завешенная невеста переставала кудесить, начинала плакать, хрястатъся - падать на пол на согнутые в локтях руки перед родителями, родней и подругами.

Отец невесты, жених и сват после завешивания угощаются за столом. Невеста причитает, хрястается перед ними. Стороны еще раз обговаривают дары, советуются о приданом. Вопрос о приданом был очень важным, о нем шел настоящий торг. Наконец они находят компромисс и пишут роспись приданому: что невестой будет приведено и привезено в дом жениха - корова или овца, какая летняя и зимняя женская одежда и обувь, сколько аршин холста и ситца, скатертей и полотенец, украшений и денег. Роспись подписывается отцом невесты, и гости уезжают.

Кроме приезжих и родни, на запоруках полна изба соседей, пришедших посмотреть процесс завешивания невесты, послушать, хорошо ли она воет да причитает, оценить, истово ли хрястается. Причитать и хрястаться невесте положено было и в тех случаях, когда она уже любила жениха и охотно шла за него замуж. Правда, случаи такие в прошлом встречались не часто. Наконец зрители расходятся, невеста кончает причитать, но занавески с лица не сбрасывает. Запоруки состоялись.

Этап 2-й. Неделя, или швально. Этот этап по продолжительности не всегда равнялся семи дням, он мог быть чуть меньше или чуть больше и заполнялся приготовлениями к свадьбе в обеих семьях. Обе семьи варят пиво. Жених объезжает ближнюю и дальнюю родню - дает вись о свадьбе. В семье невесты шьют и готовят скруту, дары. Каждый день имеет свое содержание.

В первый день вечером, после завешивания, приходят девушки с прясницами, а парни - с гармошками. Невеста скрыта в другой горнице, будто спит. Молодежь «будит» ее, и она, выйдя с закрытым лицом, начинает причитать им и членам своей семьи. Причитает долго. За это время опытная кроильница (закройщица), пришедшая в семью невесты, готовит материал для шитья. Наконец невеста успокаивается и, чуть приоткрыв лицо, раздает девушкам шитье.

Скамьи ставят в круг, в середине круга одно или два светильна с горящей лучиной. Девушки шьют вручную, используя небольшие приспособления - швейки. Работая, они поют под гармошку, а невеста в конце каждого стиха (строчки) песни охает. Работа близится к концу, девушек угощают ужином, затем молодежь уходит. Невеста, провожая их, просит прийти на следующий день пораньше. Всю неделю она ходит с завешенным лицом и в одной и той  же одежде. Платок пропитывается слезами и потом, на рукавах рубахи застывают пятна крови из разбитых во время хрястания рук.

Утром второго дня невеста причитает матери, рассказывая свой «сон». Не умывшись, она выходит на крыльцо и причитает на волость. Причетами она встречает девушек: «Вы пошейте, голубушки, на меня, молодешеньку, на чужого чуженина; у него вся семья обносиласе, вся семья отерхаласе, на меня навязаласе». Особый причет полагался кроильнице. Умывшись, невеста раздает подругам шитье, причетами встречает всех приходящих. Сама она всю неделю не работает. Получая готовое изделие, кланяется в ноги выполнившей работу подруге. По вечерам, после работы, приходят парни с гармошкой. Невеста отнимает сначала гармошку, ставит ее на полицу, но потом, отдав ее, просит гармониста поиграть.

В один из дней в избе собралось много родственников, невеста, если она сирота или полусирота, делала стричу умершему отцу или матери. Начав причитать в избе, она быстро распахивает дверь и бросается в сени, хрястаясь. Встав, причитает: «Глупая я девица; у людей не спросиласе и сама не догадаласе. Охти мне да тошнехонько! С тово свету-то белово не выходят ведь выходцы, не выносят ведь весточки».

Дважды на неделе невеста выходит «на угор» и на поварню. Это бывает обычно в сумерки. Попричитав девицам, которые откладывают шитье, она, не одевшись в зимнее платье, хрястается перед матерью, обнимает ее. Мать за руку выводит ее из избы. К этому времени почти все население деревни заполняет двор и избу невесты. Угором может быть любое возвышенное место или околица деревни. Выйдя туда, невеста обращается лицом в ту сторону, куда ее выдают, причитает и хрястается раз десять на все стороны. Чтобы она, падая в снег, не застудила руки, ей заранее надевают перстянки (перчатки домашнего изготовления). С угора ее ведут на поварню, где отец варит пиво. Там она хрястается перед ним, а затем, найдя пивоваренный ковш, зачерпывает воды и пытается залить огонь под котлом. Отец, конечно, недоволен этим. С поварни ее уводят домой, где она, наконец устав, успокаивается. Иногда наигранно, иногда по-настоящему обмирает (падает в обморок).

На неделе жениху полагалось приезжать с пряниками. Кроме пряников, он привозил для невесты отрез на сарафан, платок, шаль, полушалок, подарки невеста берет не сразу, томит жениха. Отдав подарки, жених целует невесту. Его угощают чаем и вином. Провожая, девушки хинят (критикуют) его, часто незаслуженно.

В последние дни недели родственники приносят невесте витушки, которые потом украсят свадебный стол.

Этап 3-й. Свадебный день. Сбор даров. Утром свадебного дня в семье невесты заняты тем, что катают дары, то есть разглаживают их деревянным катком и ребристой палкой, и укладывают в коробья: в один - будущей семье невесты, во второй - приборянам (лицам, которые будут сопровождать жениха), в третий - попам. Обычай требовал, чтобы были приготовлены следующие дары: свекрови (матери жениха) - две рубахи, сарафан, шаль, отрез на борушку и пояс, которым все это перевязывалось; свёкру (отцу жениха) - две рубахи, штаны и пояс; деверю (брату жениха) - две рубахи, штаны и пояс; золовке (сестре жениха) - одна или две рубахи, сарафан, пояс; крестному отцу жениха - рубаха, штаны и пояс; божатке (крестной матери) жениха - рубаха и пояс; крестникам (крестным братьям) жениха - по рубахе и поясу; дяде жениха - рубаха, штаны и пояс; тетке жениха - рубаха и пояс; попу - 10 аршин простыни (тонкого полотна); дьякону и псаломщику - по полотенцу; приборянам - всем по полотенцу. Невеста в это время по-прежнему причетами встречает всех приходящих.

Баня. Утром же невеста с одной из подруг или со знающей обряды женщиной ходит в баню. Они берут с собой туесок пива, свекровкину рубаху, рубаху и штаны свекра. Вымывшись и вспотевши хорошенько, невеста в бане надевает на себя рубаху и штаны свекра и рубаху свекрови для того, чтобы они пропитались ее потом. Считалось, что после этого новые родные будут ее любить и жаловать. Затем невеста моет пивом свое лицо, руки и груди над туеском так, чтобы пиво сливалось обратно в него. Это пиво после бани ставят в подполье, а во время вывода невесты к столу и на хлибúнах (см. ниже) этим пивом угощают приборян. Приборяне обычно этого пива не пьют, а лишь делают вид, что пробуют его. После бани она снова начинает причитать. Ей подружки гребнем расчесывают волосы и заплетают хвост (косу). Одета невеста запросто, то есть буднично.

Девичник. К вечеру начинают собираться гости, созванные подростками, обежавшими деревню с возгласами: «На сватанье гостите!» Первыми приходят родные, чуть позднее - соседи. Каждого невеста встречает причетами. Собираются принарядившиеся подружки невесты - из своей деревни и дальние. Невеста, одетая в праздничную одежду, причетами встречает их. Когда все жданые собрались, она на время открывает лицо и усаживается в красный угол за стол. Девушки - близкая родня по отцу - садятся справа от нее, по матери - слева. После этого она встает, закрывается и причитает, прося девушек занять ее место под образами. Подруги встают, кланяются ей в пояс и говорят, что довольны своими местами. Снова причеты. Наконец, причитая, невеста просит у отца пива. Он приносит его, и невеста угощает пивом подруг и всех, кто пришел на девичник. Сама она с утра до вечера ничего не ест и не пьет.

Приезд жениха. В доме жениха в этот день идет пир, так называемый поезд женихов. Приглашена вся родня, соседи и знакомые из других деревень. Во время пира жених угощает гостей вином, держа стаканы на подносе. Гостей к пиву выкликает тысяцкий - дядя или крёстный жениха. Первыми угощаются родители жениха, затем приборяна - свита жениха, потом - сторона, то есть посторонние. К приборянам относятся тысяцкий, дружка (друг или брат жениха), сват и сватья, хряпчий (дядя или другой взрослый родственник) и бояра - друзья жениха. Всего в прибор набирали пять-шесть, а то и больше человек.

После столования родители и крёстный с божаткой благословляют жениха хлебом и иконой. После этого «поезд» готовится к отъезду. Сват или особый сторож (знахарь) заговаривает жениха и всех приборян от порчи. На голое тело жениху повязывают кусок рыболовной сети, в одежду втыкают иглы без ушков, чтобы беды за ним не тянулись. На улице «поезд» ждут кони, запряженные в раскрашенные сани, в лучшей сбруе с медными украшениями, под золочеными дугами, с двумя колокольцами под каждой, с бубенцами (воркунами, громками). В летнюю пору «поезд» едет верхом на лошадях или, если близко, идет пешком.

Вечером, часов в девять, жених с приборянами приезжает к невесте. Три девицы, тепло одетые, причитают в воротах. Невеста в это время стоит «на заднем мосту» (в задних сенях) среди подруг, гости толпятся на повети. Все двери в дом заперты. Приехавшие на улице угощают всех присутствующих водкой. Сват стучит в дверь, но ему не отпирают. Поезжане проходят в дом через двор (хлев) с помощью знахаря. Их встречают дядья и братья невесты. В дом проходят в строго определенном порядке: первым брат невесты, за ним сват, тысяцкий, жених, сватья, братья жениха и другие родственники. В них шибают (бросают) жито (зерна ячменя). Поднимаются с моста на поветь, куда к этому времени успевает перейти невеста с подругами. Здесь невеста хватает жениха за волосы сзади, чтобы он оглянулся на нее («всю жизнь будет оглядываться»). Затем все проходят в летнюю избу, где готово угощение.

Сватья достает привезенный с собой рыбник, режет его; тысяцкий раскупоривает четвертную водки, угощает отца и мать невесты, ее родню. После вина угощает пивом (его привезли целую бочку). В избу набиваются гости. Невеста с подругами ждет в зимовке. К ней идут сват с вином и сватья с пивом. Невесту предупреждают об этом, и она начинает причитать. Сватов встречают с поклонами, но места на скамье уступают не сразу. Сват угощает невесту вином, она не принимает. Приходят родители невесты. Отец ей говорит: «Давай, дитятко, принимайсе. Сколь не томить, да тому быть, скоряя к делу». Невеста кланяется отцу в ноги, причитает, хрястается, то же - к матери, к родне, к гостям. Наконец она открывает лицо, берет с подноса оба стакана с вином и выливает их в приготовленную посудину. Сват снова наполняет их; невеста один стакан снова выливает, второй выпивает. Сватья подает ей пиво. Невеста закрывается и причитает: «Пропила, видно, молода свою буйную головушку на винной-то чарочке да на пивной-то братынечке! Пропивайте, голубушки!» Кланяется во все стороны. После этого с подругами она уходит из избы снаряжаться (переодеваться в свадебный наряд).

Вывод невесты перед столы. В летней избе по-прежнему сидят приборяне и угощаются тем, что привезли с собой. Родители невесты их своим еще не потчуют. Невеста в горнице, умывается водой из братыни, куда брошены кусочек хлеба и щепоть соли («доброму человеку хлеба в рот, а злому-лихому соли в глаз»), серебряные цепочки и монеты («быть богатству»). На нее надевают две исподки - одна на другую, сарафан на сарафан - ситцевый и гарусник* либо атласник. Сверху «рукава» (кофту до пояса) либо кофту подлиннее, с серебряными пуговицами; украшения разные: гайтаны*, янтари не в один ряд, галунец, вышитый золотыми нитками, шаль, головодец (нечто вроде неполной короны). Подпоясывается она цветным поясом, на ноги надевает чарки со скрипом. Воду из братыни она разбрызгивает по девкам. Обряженная невеста уже больше не причитает.

Когда невеста обряжена, одеваются вывожельницы - две девушки, которые поведут невесту пред столы. Иногда бывал и третий вывожельник - брат невесты. Одевшись, вывожельницы идут к приборянам и спрашивают: «Що, дорогие гости, нам одним приходить или с невестой?» Сват и тысяцкий отвечают: «Мы не на вас приехали гледить, а на невесту». Вывожельницы уходят и возвращаются с невестой. Руки у нее сложены под грудью и закрыты красным шелковым платком. Приборяна просят: «Подойдите поближе!» Вывожельницы возражают: «А поклонитесь пониже!» Приборяна склоняют головы, невеста подходит к столу. Ей подают поднос со стаканами, и она, отдав платок вывожельницам и не сходя с места, угощает женихову и свою родню. Последнюю пару стаканов выпивают жених и невеста, трижды обмениваясь при этом ими. В этот момент она пытается плеснуть из своего стакана в стакан жениха, чтобы быть нáболыиой, то есть потом командовать мужем. Выпив вино, жених и невеста целуются. Жених целует ее в кресты, то есть слева и справа, трижды. Невеста причитает: «Ой, пристыдил!» Ей на голову накладывают платок - фатку и ленту - крáсоту. Она, кланяясь и причитая, несколько раз роняет эту ленту. Это - прощание с девичьей жизнью. Красота - символ девичьей воли и чести.

С вывода невеста уходит в куть и оттуда через приборян раздает даровъя родителям жениха и всем приборянам. Дары разносит на подносе ее брат. Приборяна, взяв дары, кладут на поднос сдарье - медные, серебряные или бумажные деньги (по достатку). Невеста ссыпает деньги себе в карман. (В ряде волостей Кокшеньги раздача даров проводилась на следующий день утром).

После даров снова начинается девичник - прощание невесты с девичьей жизнью и своими подругами. По содержанию он похож на «беседу» (праздничную вечерину). Кроме девушек, на нем присутствовали и парни с гармошкой. Все пели песни, частушки, водили «городки», «улочки». Во время девичника невеста угощает парней и девушек пивом. Жених через некоторое время уводит ее в другую избу, где они вдвоем разговаривают. Девичник тянется почти до утра.

Этап 4-й. Венчальный день. Утро венчального дня начиналось с длительных причетов невесты, в том числе в адрес отсутствующих родственников. Отец дает ей несколько мелких монет - денежки на полётки. Она бросает их подругам, просит пересчитать: во сколько оценил ее отец? Затем невеста раздает подругам и всем, кому еще не дарила, ленты и полотенца.

Вывод за стол - действо, которое завершает девичью жизнь невесты. Это древнее дохристианское «венчание»: отец вручает свою дочь жениху. Вывести невесту требуют приборяне. Отец идет в другую избу звать ее. Она переодевается в свадебный наряд. Гости ждут ее за столом. Принаряженную невесту отец приводит за платок, который она держит в руках (иногда в платке завернут небольшой хлебец), а на руках невесты надеты перстянки. Этот хлебец она положит поверх витушек на столе, а позднее увезет его в дом жениха. Идет невеста медленно, с причетами. Путь перед ней разметают веником-лиственником. Она трижды с причетами возвращается в куть: «с местецьком проститьце», «с красотой не россталасе», «позабыла своих подруженек». Бывало, что отец, выводящий невесту, не выдерживал и рыдал. Наконец он подводит ее к столу, за которым сидит жених с приборянами, и подает ему конец платка, приговаривая: «Вот я тебе отдал дочь. Пои-корми сытно, одевай честно, а с решетом по воду не посылай!» Невеста с причетами идет за стол (иногда по лавке, за спинами сидящих) и садится между женихом и сватьей на постеленную на лавке шубу. Девицы, отходя от стола, заводят прощальный причет. Невеста причитает, а они заводят виноградъе - торжественную славу молодым.

Застолье у невесты. Невеста села за стол, и гости начинают закусывать. Девицы ушли в куть, припевают гостей: за песни гости приносят им пряники и деньги. Жених несет бутылку вина, невеста - витушку. За этим столом гости-приборяна раздают привезенные с собой крояна - гороховый хворост и колобки. Много за этим столом не едят, а жених и невеста к еде даже не притрагиваются. Последним кушаньем бывает топленое молоко - выгон из-за стола.

Выведя жениха и невесту из-за стола, ставят их на колени голова к голове на расстеленную на полу белую скатерть. Отец и мать невесты трижды благословляют их иконой, ставя ее «вкрест» на ребро на их головы. Жених и невеста низко кланяются, целуют икону и снова трижды кланяются. Эта икона будет увезена в новую семью и станет одной из реликвий ее.

Отъезд к венцу. Жених одевает невесту в шубу. На улице он берет ее на руки и садит в сани. Обоим подают по рыбнику, их они съедят в церкви после венчания. Лицо невесты закрыто шалью. Специальный сторож (колдун) разметает дорогу до ворот и проделывает другие запýки (колдовские действия), оберегая молодых. В церкви перед венчанием невесте расплетают косу и, расчесывая волосы, схватывают их лентой сзади. После венчания сватья устраивает молодой женскую прическу: волосы заплетает в две косы, укладывает их по-женски и надевает на голову борýшку - небольшую шапочку с двумя завязками сзади и вышитым налобником. С этого момента невеста становится замужней женщиной и ходить ей без борушки уже нельзя. Молодой муж снова поднимает ее на руки и садит в сани, они едут в его дом. Попам дают дары и три рубля за венчание.

Столы в доме жениха. В дом жениха молодых вводили опять через скотный двор, обсыпали житом. Идя через двор, молодая должна огладить каждую корову, покормить их кусочками хлеба, припасенными для этого за пазухой.

Гостей кормили в большой избе, при этом подавали много вина и пива. Молодые не пили и ели очень умеренно. Ни песен, ни причетов за этим столом не было. Когда отстолуют, молодая раздает дары свекру, свекрови и их родне. Она всем кладет поклоны. После этого «семейники», то есть члены семьи, и молодые ужинают в другой избе: у первых было много дел и они успели проголодаться, а вторые за гостевым столом как следует не поели.

Затем молодых отводили спать. Молодая должна была снять с мужа валенки или сапоги и вынуть из них денежку, положенную туда заранее для нее. В первую ночь молодым не положено было «пакостить», чтобы скот у них не болел и не переводился, но этот совет выполнялся далеко не всеми молодоженами. Утром с них сдергивали окутку (одеяло). Молодые при этом должны были бойко вскочить с постели. Умывшись, они садились за стол. Свекровь приносила зажженную свечку и, если ночь прошла без «пакостей», водружала ее на полицу над головой молодой. В противном случае молодая должна была сказать: «Мне, матушка, это не надо».

Вскоре в избу набивались гости из деревни на хлибúны (хлебины) - на заключительный свадебный пир. Затем молодые, их родители и родня ехали к теще на хлибины - в дом родителей невесты. Спустя день-два родители невесты ехали к молодым на угощение - на перехлибины. И на этом свадьба заканчивалась.

 

Устное творчество кокшаров

В прошлом народная поэзия Кокшеньги была устной. Различные по жанру песни, передаваемые от отцов и дедов детям и внукам, заучивались на слух. Ведь подавляющее большинство крестьян, особенно крестьянок, не умели ни читать, ни писать. Многие песни исполнялись хором во время праздничных городков (хороводов), в минуты отдыха на сенокосе, по пути с поля во время уборки хлебов или на деревенских вечеринах. Но были песни и для индивидуального, сольного пения, это прежде всего разнообразные причеты, которые исполнялись плачущей невестой в период свадебной недели, родственниками умершего человека на его похоронах, матерью или сестрой рекрута, отправляемого на службу в армию на долгие годы.

Недостаток места в книге не позволяет мне привести примеры каждого из этих песенных жанров, и приходится ограничиваться лишь перечислением названий некоторых песен. Так, во время захаживания в хороводе девушки чаще других пели «За тынком было, за тыночком», «Зайко-то в сторону скочил», «Плыла, плыла выдра», «Я-то с-по жердочке шла», «Що на улице торжок». Парни же, заводя круг, исполняли «Сколько-то на пече печины», «Здравствуй, милая, хорошая моя», «Я хожу, хожу кругом города» и другие.

Длинные проголосные песни чаще всего были о любви: «Весел я, весел севодняшний день», «Было по мосту, мосту», «Весной девушки загудели в хороводике на лужку», «Девушка прилестила молодца» и десятки других. Репертуар деревенских песен включал «женские» песни, в которых говорилось о душевных невзгодах молодой жены «в чужедальней стороне», например, «Що (в)споил, (в)скормил батюшко». Были песни солдатские: «Как по питерской да славной по дорожке», «Ой дак волюшка», «Мне ночешну ноченьку», «Вились-то, вились у доброго молодца русые кудри». Пели песни про разбойников, чаще других - «Осердилась мачеха на па  сынка», были песни на исторические темы. Например, «Как во славном-то было городе во Астрахане».

К концу XIX века «долгие» песни стали уступать свое место коротеньким частушкам, певшимся под немудреную музыку гармошки. Если старые проголосные песни десятилетиями, даже столетиями хранили один и тот же текст и мотив, то частушки были песенками-импровизациями, складывались буквально на ходу и отражали только что происшедшее событие или живое человеческое чувство. В каждой деревне имелись свои импровизаторы-частушечники. Большинство этих песен-коротышек были лирическими, любовными, и нет, кажется, в этой вечной человеческой теме ни одного оттенка чувства, который не нашел бы отражения в частушках. Вот несколько примеров, не требующих, вероятно, особых комментариев:

Коля - имечко любоё,

Коля - эдак, Коля - так.

Познакомитьце охота,

Подойти не знаю как.

 

Я любила Мишу-ту

За рубашку вышиту.

Рубашка шелком вышита,

Хорошей парень Миша-та.

 

Я полюбила писаря,

Писаря правленсково.

Меня девушки ругают:

«Ты бы - деревенсково».

 

За цыгана выйду замуж,

Хоть родная мать убей.

Шаль на плечи, карты в руки

И - обманывать людей.

 

Дроля, серенькие глазки,

Серы, сероватые.

Ты завлек, а я влюбилась,

Оба виноватые.

 

Приезжали меня сватать

С позолоченой дугой.

Пока пудрилась, румянилась,

Уехали к другой.

 

Дроля сватов посылает —

С дому крыша съехала.

Напéрво дом перетряси,

Потом приданое проси.

 

Мне сказали: «Дролю взели,

Дролю - новобранщиком».

Чай пила, из рук упало

Блюдцо со стаканчиком.

 

Дролю в Шевденцы гонели,

Алой лентой мерили.

Ала лента до земли,

Да, слава богу, не взели.

 

Пойте, девушки, припевушки,

А мне не до тово:

Связавсе дролечка с игровенькой,

А мне-то каково!

 

Задушевная подруженька,

Хорошая моя,

Перенесу коль горе это –

Видно, каменная я.

 

Я иду, а мне настричу

Супостатка с дорогим.

Хоть и бедно - делать нечево,

Дала дорогу им.

 

Меня милой изменив,

Я и не потýжила.

Только жавко: прогуляла

Сто четыре ужина.

 

Меня милой изменив,

Я сказала: «Ох ты!

У тебя одна рубаха,

Да и та из кофты».

 

В кокшеньгских частушках довольно часто упоминались названия здешних волостей и рек, при этом иногда давалась оценка людям этих местностей:

К Спасу дальняя дороженька

Была провешена:

Там любовь была назначена,

А теперь порешена.

 

Шевденицкая дороженька

Слезами улита:

По шевденицкой по дороженьке

Катались лекрута.

 

Шевденицки девки-крали,

И робята – короли

Маркушевски девки-бочки,

И робята – пузыри.

 

Не пойду на Лохту замуж:

Сторона немилая.

За последнево на Шебеньгу

Отдай, родимая.

 

Закатилось красно совнышко

За Тарногой-рекой.

Заболело моё серцо,

Захотелосе домой.

 

Я уеду, я уеду

Вниз по Севериночке[6].

Не приеду, не приеду —

Скажите ягодиночке.

 

Сколько ворон не круживсе.

Сев на Сухону, на лед.

Сколько милой не сердивсе,

Примиривсе наперед.

 

«Коля, Коля, ты отколе?»

Коля из-под Вологды.

Погулеем, Коля, вмисте,

Пока оба молоды.

 

В частушках отражались не только личные переживания, но и большие общественные события. Для начала XX века таким событием была первая мировая война, в народе ее звали германской:

Окаянной царь германской

Много горюшка принес:

У баб мужей, у девок дролей

Во свою землю увез.

 

Окаянная Германия!

С Германией война.

Ты оставила, Германия,

Без милово меня.

Если «долгих» песен были десятки, то частушки создавались в каждой деревне сотнями, а по всей Кокшеньге их можно было услышать тысячи. Это нашло отражение в такой коротушке:

 

Двисти сорок писён знаю,

В вичер все перепою,

В кажной писне, в кажном слове

Дорогово помяну.

 

Отходничество и солдатчина все теснее связывали таежную Кокшеньгу с жизнью и фольклором городской окраины, и начало XX века стало временем активного проникновения в репертуар кокшеньгской деревни городских романсов разного рода, среди которых были широко распространены такие, как «Зачем ты, безумная, губишь?», «Окрасился месяц багрянцем», «Далеко в стране Иркутской», «Шумел, горел пожар московский», «Бывали дни веселые», «Хас-Булат удалой», «С павших твердынь Порт-Артура» и многие другие.

Не менее популярными, чем песни, были сказки. Их чаще рассказывали бабушки и дедушки в кругу своей семьи долгими зимними вечерами, когда женщины пряли куделю, а мужчины чинили конскую упряжь или занимались каким-либо другим делом. Особенно внимательными слушателями были дети. Забравшись на печь или на полати, они жадно слушали сказки о бабе-яге, о ведьмах и леших, бывальщины о разбойниках, о панах и литве, грабивших кокшеньгские деревни в старопрежние времена. М. Б. Едемский в начале XX века записал семнадцать сказок в Кокшеньге. Вот названия некоторых из них: «Об Иване-дурачке», «Хресьянский сын», «Омеля», «О благочестивой жене», «Незнамушко», «Рыси» и другие[7].

В Кокшеньге бытовало много пословиц, поговорок, примет, заговоров и загадок, каждая из которых несла в себе частицу народной мудрости, опыт вековых наблюдений за природой и жизнью людей.

 

Творчество рукодельное

Кокшары любили и любят украшать орудия своего труда: пряспицы, о которых уже упоминалось, трепала для обработки льна, покрывавшиеся с лицевой стороны резным узором, вставными крохотными осколками зеркала, внутрь ручки помещали горошины-погремушки. А как хороша была праздничная конская упряжь: шлея и уздечка, покрытые медными бляхами; хомут со светлыми головками гвоздей на нем; дуга, раскрашенная всеми цветами радуги, да еще и с инициалами владельца; колокольцы «дар Валдая» под дугой; боркуны на шее лошади, наконец, сани с расписной спинкой!

Еще более восхитительно женское рукоделье: покрой сарафанов и кофт, плотно облегавших бюст девушки или молодой женщины; вышивки на мужских и женских рубахах, полотенцах, борушках, скатертях; узорные льняные ткани и половики, вытканные из разноцветных лоскутков на домашнем ткацком станке-кроснах. Многое из названного мной можно еще увидеть в современной Кокшеньге (теперь уже Тарноге). А если у читателя нет такой возможности, ему следует прочитать книгу искусствоведа А. К. Чекалова «По реке Кокшеные»[8].

Интерьер крестьянской избы тоже не был лишен изящества: пристенные скамьи, как правило, имели резные боковины; печь была красива прежде всего четкостью форм, огонь в полукруге устья дополнял эту красоту. В начале нашего века появились в избах раскрашенные масляными красками перегородки, чаще в летних горницах, дверки посудного шкафа-горки с откидной крышкой-столиком тоже стали расписывать. Редкий стол в избе не имел резного подстолья, а самодельные стулья - резной спинки. Детская зыбка (люлька) тоже покрывалась резными символами, чаще - кругами, изображавшими солнце, пророчившими младенцу здоровье и успех в жизни... У редкого кокшара не было сундука, красиво окованного полосами толстой жести и снабженного несложным музыкальным устройством.

Стол обычно украшали берестяные и деревянные долбленые солонки-уточки. Берестяные уточки с клювами-затычками плелись и для крупы, из которой варили кашу на дальних покосах. В такой посудине и крупа не отсыреет, и посудина в дороге не изломается. Красивы также берестяные туески, корзины, коробочки с крышками, сплетенные из сосновых корешков. Всю эту старинную утварь можно увидеть в народном краеведческом музее в селе Тарногский Городок.

Почти каждый дом в Кокшеньге, построенный в прошлом веке, по-своему красив. Разумно, прочно и изящно рубились «в лапу» углы деревенской избы, амбара, бани. Тесовая крыша из колотых плах покоилась на деревянных желобах, поддерживаемых изогнутыми «курицами»  стропильных слег. Верхние концы кровельных тесин закрывал долбленый охлупень с почти обязательным скульптурным конем на переднем конце его. Этот конь высился над домом, придавая ему самоуверенный вид. Треугольник фронтона обрамлялся резными подзорами, подобными деревянному кружеву. Концы подзорных тесин и свисающие из-под охлупневого конька и по бокам фронтона деревянные «полотенца» украшал древний, еще праславянский узор - круг, заполненный лучами всесозидающего Солнца. Богатые дома на фронтоне обычно имели балкон с резными или точеными балясинами. Если балкона не было, то на фронтоне масляными красками рисовали фантастически яркие цветы или не менее экзотических львов. Окна украшались кружевными деревянными наличниками. Красиво строилось высокое крыльцо в летнюю избу-перёд, его обычно ставили на один несущий столб-опору, обрамляли резными балясинами, а над крыльцом устраивали небольшую односкатную крышу.

Особой красотой отличались храмы, десятки их высились на холмах. В XIX веке красовались еще на многих погостах деревянные церкви, построенные столетием-двумя раньше: храм Николая-Чудотворца в Тарногском Городке (1625), Преображения Христова в Спасе (1683), Георгия Победоносца в Поце (1700), Рождества Богородицы в Верховье (1748) и в Озерках (XVII век). Красиво выглядели и двенадцать каменных церквей, построенных в XIX веке. К сожалению, из всего этого архитектурного богатства до наших дней уцелели лишь три здания: Георгиевская деревянная (1700) и каменная Ильинская (1818) церкви в Поце и Происхождения древ святых (1805) в Лохте. И те в плачевном состоянии. Все остальные храмы были разрушены: деревянные использованы на топливо, кирпичные разобраны для строительных нужд колхозов и учреждений. Красоту этих строительных шедевров можно увидеть лишь на фотографиях в отдельных дореволюционных изданиях.

 

Народное просвещение

Совсем неграмотной Кокшеньга никогда не была. Всегда среди ее жителей имелись люди, умевшие читать и писать, любители и хранители книг, хотя школ, как таковых, до 40-х годов XIX века не было. Старинные документы донесли до нас немногочисленные имена кокшаров-грамотеев петровских времен: Василия Едемского из Шуповов, Васки Иванова Русинова из Верхней Паунинской, Пашки Григорьева из деревни Климове (Ваймеж), Ивашки Яковлева из Дощениковской (Заборье), Ивашки Конанова из Тюприхи (Лохта), Елесия Савастьянова и Федора Яковлева из Семенчаевской (Поца)[9]. Они выросли, вероятно, в семьях грамотных крестьян, церковных причетников и местных администраторов, которые смогли заплатить церковному дьячку за обучение детей или сами выучили их. Конечно, грамотных людей уважали: они могли и священные книги читать, и «явку» написать, и денежные документы оформить. Из них формировалось местное начальство: бурмистры, ларешные, земские дьяки. Грамотных «мир» выбирал в случае нужды и в попы. Последнее было событием частым в XVI-XVIII веках, и этим объясняется, что самой распространенной фамилией в Кокшеньге даже в наше время является фамилия Поповы.

О тяге к грамотности писал в прошлом столетии В. Т. Попов: «Народ в Кокшеньге весьма смышлен и имеет острую наклонность к грамотности... Многие родители обучают детей грамоте у себя дома... У каждого зажиточного, даже неграмотного крестьянина можно найти в доме одну или несколько книг, большей частью духовного содержания»[10].

В 1841 году по распоряжению министерства уделов открылись два начальных народных училища при обоих кокшеньгских приказах: Спасском в деревне Никифоровской и Шевденицком в деревне Игумновской. Дата их открытия до сих пор спорна. Два автора называют в качестве ее 1841 год: В. Т. Попов в «Вологодских губернских ведомостях»[11] и Е. А. Бурцев в книге «Спас на Кокшеньге»[12]. В то же время в «Сведениях о начальных земских училищах Тотемского уезда», составленных в 1915 году, назван 1840 год[13]. Мне кажется, что дата 1841 год более достоверна, так как в этом году В. Т. Попов служил помощником писаря Спасского приказа, а в 1857 году, когда писал свой очерк о Кокшеньге, был уже головой этого учреждения и поэтому мог назвать дату более точно, чем земские статистики через 64 года.

В этих училищах обучались только мальчики. За первые пятнадцать лет в них прошли курс начальной школы 250 мальчиков. «Детей женского пола грамоте вовсе не обучают, и если есть из них умеющие читать, то это исключение весьма редкое»[14]. Наиболее способные выпускники этих училищ становились волостными писарями и их помощниками, дело  производителями в лесничествах, урядниками или, продолжив образование, землемерами, фельдшерами, лицами духовного звания. Росла купеческая прослойка среди местных крестьян, ей тоже требовалась элементарная грамотность.

После отмены крепостного права тяга к образованию в крестьянской среде усилилась, и в Кокшеньге начинают открываться церковноприходские школы. Пока что найден материал о двух таких школах, открытых одновременно в 1862 году при заборской Цареконстантиновской церкви. В одной из них учились мальчики, в другой - девочки. Учителями в обеих школах были священнослужители. Мальчиков учил дьякон Арсений Петрович Бурцев, девочек - его старший брат священник Михаил Петрович Бурцев. Выбор контингента учеников объяснялся тем, что у первого из этих учителей в семье были только мальчики, у второго - только девочки. Родители учили своих детей и попутно еще нескольких (четыре-пять) крестьянских ребятишек. Обучение шло в квартирах учителей.

Автор книги «Спас на Кокшеньге» Е. А. Бурцев, сын дьякона А. П. Бурцева, довольно подробно описал, как работала школа мальчиков: «Учение в школе начиналось с Покрова, то есть с начала октября... Продолжалось до вешних полевых работ. Ученики из ближайших деревень ходили на ночлег домой, а из дальних спали в школе, то есть в избе учителя, питаясь пирогами, которые приносили с собой из дома в сумах. В школу принимались одновременно только шесть мальчиков. Курс учения был трехгодичный, и прием в школу был через три года. В школе обучались чтению, письму, первым четырем действиям арифметики; изучали молитвы, читали евангелие, псалтырь. Уездным начальством посылались в школу через Спасское волостное правление книги и письменные принадлежности. Так, например, были посланы: 1) «Детский мир и хрестоматия» (СПБ, 1861) К. Ушинского; 2) «Земля и что на ней есть. Чтение для солдат» и другие книги. Посылались также в школу грифельные доски, бумага, перья, карандаши. Учителю платили 10 рублей в год собственно за квартиру под школу, а учить детей он должен был бесплатно»[15]. На таких же условиях существовала и школа для девочек.

Представители Вельской удельной конторы и местный фельдшер периодически проверяли эти школы. В школах имелись «Книги для записей посетителей». Вот две такие записи: «1862 г. ноября 5. Нахожу эту школу в отличном виде, и очень рачительно занимаются. Фельдшер Сила Шевелев». «1864 г. июня 1. Школа очень порядочная: умение читать, писать не механически, а со смыслом достигнуто. Считают тоже недурно. Один мальчик даже превосходен. Удельный депутат М. Покровский»[16]. Школа для мальчиков просуществовала шесть лет, до 1868 года. Вероятно, и школа для девочек прикрылась в те же годы. Дети причетников окончили «курс наук», учить же только чужих детей у священнослужителей желания не было.

Во второй половине 80-х годов и в начале 90-х прошлого столетия открылись 9 одноклассных церковноприходских школ с трехгодичным сроком обучения, а в 1905-1910 годах еще 4 школы. Во времени они распределяются следующим образом: в 1886 году открылась школа в Раменье, в 1887 году - в Шебеньге, Илезе и Верховье; в 1888 году - в Лондужке и Поце; в 1889 году - в Долговицах; в 1890 году - в Маркуше; в 1894 году - в Тюребери (д. Мусоринская); в 1905 году - в Озерках, Лохте, Ромашове и Верх-Кокшеньге; в 1910 году - в Шуповах[17]. Число грамотных крестьян в Кокшеньге заметно увеличилось к началу XX века. По трем кокшеньгским волостям - Спасской, Заборской и Шевденицкой и трем обществам - Лондужскому, Маркупгевскому и Раменскому, входившим в состав Бережнослободской волости (теперь они входят в Тарногский район), в 1903 году их насчитывалось уже 4540 человек (4179 мужчин и 361 женщина). Однако до полной грамотности населения было еще далеко: грамотные мужчины составляли лишь 21,3 процента, а грамотные женщины - 1,7 процента всех жителей».

В эти же десятилетия в ряде деревень стали открываться школы грамоты (позднее, в советское время, их называли школами ликбеза). В них принимали подростков и взрослых, учили одну только зиму элементарному чтению книг с гражданским шрифтом и письму. Первая такая школа открылась в Хавденицах в 1894 году; через два года - в Пёлтасах, в деревне Дементьевской[19]. В 1905 году они открылись в Высогорье (д. Барышевская), в Шебеньге (д. Жуковская и Старый Двор), в Верховье (д. Тырлыгинская) и в самом глухом таежном углу Кокшеньги - в Селении (д. Шевелевская); в 1910 году - в Ваймеже (д. Курковская) и в Верхней Пельшме[20].

Начало XX века стало временем открытия ряда одноклассных (с одним учителем) земских начальных училищ с трехгодичным сроком обучения: в 1900 году открылось Заборское начальное училище в деревне Курковской; в 1905 году - Слудновское (Шевденицы); в 1906 году - Труфановское (Илеза), Стародворское (Шебеньга) и Барышевское (Нижний Спас); в 1907 году - Алешковское (д. Плошиловская, Лохта), Нефедьевское (Озёрки), Погорельское (д. Струково, Заборье), Рыкаловское (Н. Спас) и Цибунинское (Верховье); в 1910 году - Видерниковское и Антипинское (Лохта), Гусихинское (Заборье), Дементьевское (Пёлтасы), Першинское (Ваймеж) и Регишевское (Ромашево)[21].

1 сентября 1911 года в деревне Никифоровской (В. Спас) распахнулись двери классов в специально построенном уездным земством 4-класспом высшем начальном училище (ВНУ). Его можно сравнить со школой-семилеткой советского периода. В него принимали юношей и девушек, успешно окончивших начальную земскую школу. Кроме русского языка и арифметики, в нем преподавали русскую литературу, историю, алгебру, геометрию, физику, географию, естествознание, пение, столярное и слесарное дело для юношей и, конечно, священную историю. В 1915 году состоялся первый выпуск из Спасского ВНУ. Его окончили 17 юношей и 3 девушки. Многие из них позднее проявили себя как люди прогрессивных взглядов и больших организаторских способностей.

В 1905 году при Спасском земской начальном училище на средства Попечительства о народной трезвости открыта первая в Кокшеньге бесплатная народная библиотека. Вслед за ней Вологодское губернское и Тотемское уездное земства открыли такие же библиотеки при Шевденицком (д. Игумновская), Заборском, Слудновском, Стародворском и Алферовском (Лохта) училищах. При Шебенгском училище бесплатная библиотека возникла на средства уездного земства и частные пожертвования. На частные же деньги были приобретены книги для библиотеки при Верховском училище. На средства Петербургского комитета грамотности возникла небольшая библиотека при Шевденицком волостном правлении в Тарногском Городке (никакого училища в этом селе тогда не было). Через год бесплатную народную библиотеку создали при Труфановском училище на Илезе[22]. Врач А. П. Угрюмов на свои личные сбережения приобрел книги для библиотеки при Кокшеньгской земской больнице, которой он заведовал. В библиотеки потянулась не только молодежь, но и пожилые крестьяне.

Интеллигенция проявляла интерес к периодической печати, и земство пыталось в какой-то мере удовлетворить его. В 1906 году на средства уездной земской управы были выписаны газеты и журналы для 33 земских школ, 14 фельдшерских и 8 ветеринарных участков Тотемского уезда. В Кокшеньге периодические издания стали приходить в Заборское, Шевденицкое, Спасское и Слудновское училища, на Заборский, Спасский и Озерецкий фельдшерские и Спасский и Шевденицкий ветеринарные участки. Народ через своих сельских интеллигентов стал получать свежую политическую информацию.

 

Первые медики Кокшеньги

Много веков в случае болезни кокшары лечились домашними средствами или обращались за помощью к знахарям и знахаркам. Первые медицинские фельдшерские участки появились в Кокшеньге в конце 1850-х годов. Документально установить, где и когда был открыт первый медпункт в этом районе, мне пока не удалось. В 90-е годы они работали в Шевденицах, Заборье и Спасе. Размещались в арендуемых за счет зарплаты фельдшера крестьянских избах, имели весьма небогатое оборудование и небольшой запас медикаментов.

В 1898 году на IV съезде врачей Вологодской губернии доктор С. Д. Звонцов, рассказывая о фельдшерских пунктах, так описал типичный из них: «Обстановка амбулатории состоит, главным образом, в следующих предметах: одного-двух шкафов, лавки, 2-3 табуретов, фельдшерского набора, инфундирок, одной кружки Эсмарха, зубных щипцов, весов, разновеса; в некоторых имеются и другие инструменты, например, ушные. Медикаменты на фельдшерский пункт отпускаются с разрешения заведывающего врача... два раза в год... На самостоятельных пунктах везде имеется один фельдшер, прислуги нет, помощников тоже. Плата за советы не берется. Прием больных не ограничен... Фельдшера посещают тяжело больных по приглашению родственников. Все фельдшера выезжают ежемесячно по правлениям и селениям. Школы посещаются ежемесячно. Разъезды фельдшеров производятся по эпидемиям, по командировкам врачей, по оспопрививанию»[23].

Вера в медицину у кокшеньгских крестьян появилась не сразу. Население еще долго верило больше знахарям, чем молодым лекарям. Первые лечили травами, и это было привычно, вторые - каплями и порошками, что было новым. Но со временем и у фельдшеров появился авторитет. В конце XIX века их было трое. В Шевденицком фельдшерском пункте в деревне Игумновской работал с 1897 года Морев Павел Александрович, он тремя годами раньше окончил Ярославскую фельдшерскую школу. Спасский фельдшерский пункт возглавлял Иван Гаврилович Аншухов, сын крестьянина, окончивший в 1889 году Архангельскую фельдшерскую школу. В Спасе он «пользовал», как тогда говорили, больных с 1893 года и много лет после, заслужив у населения большой авторитет. Заборским пунктом руководил Едемский Варфоломей Степанович, окончивший в 1878 году фельдшерскую школу при 89-м пехотном батальоне. Он имел звание ротного фельдшера. Первые два получали жалования по 300 рублей в год, В. С. Едемский - 240 рублей[24].

В 1897 году Тотемское уездное земство начало строить в Шевденицкой волости, на берегу маленькой чистой и тихой речки Малаховки, в версте от Игумновской, первую в Кокшеньге больницу. Вначале построили два жилых здания: дом врача и второй - для квартир фельдшера и акушерки. После возвели другие здания: двухэтажный лечебно-клинический корпус, «заразный барак» (так тогда называли инфекционное отделение), баню, прачечную, морг, амбары с погребными ямами-ледниками, квартиры сторожа и сиделок (так звали больничных нянечек), конюшню. Среди соснового мелколесья вырос целый больничный городок. Его обнесли высокой деревянной оградой. Все здания были построены добротно, из сухого леса, на хороших кирпичных фундаментах и сохранились до наших дней, хотя близится их столетняя годовщина. В 1899 году кокшеньгская земская больница была открыта[25]. В ней было 15 коек - в терапии, хирургии и родильном отделении, вместе взятых, и 10 коек в «заразном бараке». Такое распределение объясняется частыми эпидемиями сыпного и брюшного тифа, скарлатины, оспы и других инфекционных заболеваний. Первые два года (1899—1901) кокшеньгская земская больница работала без постоянного врача. Раза три-четыре в год из Тотьмы приезжал врач В. А. Попов. Он вел прием тяжело больных, инспектировал больницу и фельдшерские пункты и снова уезжал в город.

Первым постоянным врачом и заведующим кокшеньгской земской больницей стал Андрей Павлович Угрюмов, сын местного крестьянина. Родился он в деревне Синяковской Спасской волости в 1874 году. Когда ему исполнилось пять лет, умер его отец, и это серьезно осложнило жизнь их семьи. Но мать и старшие братья исполнили волю отца: когда подошло время, отпустили смышленого мальчика учиться в Спас за десять верст. Уже в начальном училище он проявил недюжинные способности и по ходатайству своего школьного учителя перед уездным земством был направлен для дальнейшей учебы в единственную на всю губернию Вологодскую мужскую гимназию на казенный кошт. Крестьянский сын и в гимназии учился отменно. Тотемское же уездное земство, платившее за его обучение, ориентировало его на получение после окончания гимназии высшего медицинского образования. В его судьбе принимал заинтересованное участие голова уездной земской управы Василий Тимофеевич Попов, в планах которого давно было строительство больницы в Кокшеньге. В 1895 году способный юноша успешно окончил гимназию и поступил в Харьковский университет, а через шесть лет окончил его медицинский факультет. В родную Кокшеньгу он поехал охотно и на всю жизнь, чтобы оказывать посильную помощь своим землякам. Тогда идеи «служения простому народу» владели умами многих молодых людей, получавших высшее образование.

Единственный врач на всю округу с населением в 40000 жителей, он в течение тридцати семи лет выполнял обязанности и терапевта, и хирурга, и гинеколога, и эпидемиолога одновременно. Приходилось быть и судебно-медицинским экспертом. Он вел прием больных, лечил их в стационаре, выезжал по срочным вызовам в дальние деревни на больничной лошадке, запряженной летом в тарантас, зимой - в сани. А. П. Угрюмова не раз вызывали в тотемскую больницу замещать уездного врача, командировали на летний сезон на Леденгский солелечебный курорт в качестве ведущего специалиста-ревматолога.

Врач Угрюмов и человеком был интересным, личностью многогранной. Он обладал хорошим музыкальным слухом и приятным баритоном, играл на скрипке и на рояле, в компании пел русские народные песни, классические романсы и арии из опер, бесплатно вел уроки пения в ближайшей начальной школе и пел в церковном хоре. Участвовал в самодеятельных спектаклях, которые нередко ставили для крестьян местные интеллигенты, хорошо танцевал.

Однако конец его жизни был трагичным. Выйдя на пенсию в 64 года, он в марте 1938 года подвергся аресту по ложному доносу, был объявлен «врагом народа» и провел в тюрьме на предварительном следствии долгих пятнадцать месяцев. Не сумев добиться от него самооговора, его освободили без суда в мае 1939 года, отвезли в тотемскую больницу (ходить он уже не мог), где Андрей Павлович умер через сутки, успев все же послать своей семье успокаивающую телеграмму. Прах врача Угрюмова перевезен его сыном в Тарногский Городок и предан земле. Добрая память о нем живет в Кокшеньге до сих пор. Кокшеньгская земская больница была всегда на хорошем счету. Ее преемница - Тарногская центральная районная больница продолжает эту традицию, в 1989 году она отметила свое 90-летие.


К титульной странице
Вперед
Назад