Крестьянские напитки

Если пища кокшаров была довольно разнообразной, то питье, наоборот, слишком простым. Основными жидкостями, которые потребляли кокшеньгские крестьяне, являлись сырая вода, кипяток, квас, реже - чай и праздничное пиво. «Каковы еда и питье, таково и житье»,- гласила народная мудрость. «Сырая» вода, принесенная из реки, родника или колодца, использовалась всеми и ежедневно. Ее пили дома из деревянной кадки, из проруби на реке или из ведра на колодце. Несмотря на сравнительное экологическое благополучие, каким отличался Русский Север сто-двести лет тому назад, желудочные заболевания, особенно летом, становились результатом этого пристрастия. Кипяток пили утром до работы и вечером после работы, с устатку. В XIX веке, особенно в первой его половине, кокшеньгские крестьяне в большинстве не имели еще самоваров, воду кипятили в чугунах, поставленных в топящуюся печь, или в котелках над костром. Даже приобретя самовар, многие пили из него простой кипяток, без чая, размачивая в кружке или стакане горячей воды ржаные сухари или черствые ярушники. Заботливые хозяйки, насушившие летом малины или черной смородины, заваривали эти ягоды и их листья в чайнике, и тогда семья пила домашний «чай».

Чай привозной, купленный в купеческой лавке или на ярмарке, и в богатых домах водился лишь по воскресеньям и в праздники. В пределах Российской империи его не выращивали, привозили из далекого Китая, поэтому он стоил дорого. Бытовала даже пословица: «Чай пить - много денег пропить». К чаю выставляли в сахарнице колотый глызками (мелкими кусочками) сахар и дешевые конфеты. Сахар с чаем пили вприкуску: маленькую глызку надо было растянуть на все чаепитие. Поэтому пьющий, начиная первый стакан, откусывал от нее крохотный кусочек, а оставшуюся часть ее клал на стол; перед вторым стаканом снова в рот попадало немного сахара. Если пьющий расходовал свою глызку с первым стаканом, то ему приходилось следующие порции чая пить вприглядку, то есть без сахара во рту, глядя лишь на сахарницу. Чаще так пили дети. Взрослые кокшары пили по пять-шесть и даже десять стаканов чая зараз, за что у соседей получили прозвище «водохлебы». Сахар продавали тогда головами — большими кусками (Вл. Даль объясняет такое название тем, что крупный кусок сахару был уподобляем по виду голове). Нередко это были глыбы пирамидальной формы, обернутые в плотную синюю бумагу, только самая верхушка головы, белея, торчала из обертки. Голова сахара весила пять-десять фунтов, и ее крестьянской семье хватало надолго, иногда на целый год. В ряде волостей, например, на Илезе, сахар называли церемонией. Название это, видимо, было принесено отходниками из городов. Дед мой по матери, довольно грамотный крестьянин, обладавший немалой долей юмора, однажды обыграл это «городское» название сахара. Угощая чаем приехавшего из Илезы знакомого, поставив перед ним сахарницу, он сказал гостю: «Пей, Митрий Иванович, пей без церемонии!», и тот выпил стакан чая без сахара. Налив гостю второй стакан чая, дед снова повторил свое приглашение: «Пей, дорогой, без церемоний пей!» Тот снова выпил чай без сахара. Наконец, когда перед третьим стаканом он услышал эти же слова, то взмолился. «Чево это ты, Арсений Егорович, скуп больно стал, все угощаешь без церемонии да без церемонии. Разреши хоть одну глызку взять». Дед рассмеялся и сказал: «Бери, Митрий Иванович, сахару хоть не один кусок, не жалко. Это я забыл, что у вас в волости сахар церемонией зовется».

Конфеты пользовались особым почетом, потому что стоили дороже сахара. Чаще крестьяне покупали мелкие круглые леденцы, носившие название ландрúн по фамилии владельца кондитерской фабрики - Ландрина. Их продавали в жестяных банках с рисунками и надписью на крышке; в такую банку входило фунтов пять конфет, и ее хватало надолго. Покупали и другие конфеты, в обертках,- карамель. Они считались лучшим подарком, какой могла получить девушка в праздник, во время гулянья или зимой на вечерине от парня. Такой подарок являлся знаком того, что он явно неравнодушен к ней. Шоколадных конфет деревня не покупала, они считались господским лакомством.

Квас - второе после воды и кипятка питье кокшаров. Его готовили и употребляли в любое время года, особенно во время постов и полевых работ; он хорошо утолял жажду. Настаивали квас несколько дней на пивном дробье — не растворившихся при варке пива остатках солода или чулпанах - пирожках из солода и ржаной муки с добавлением толченой картошки. Если квас долго не закисал, в него лили немного пивных дрожжей. Использовался квас и в ряде постных кушаний.

Пиво для кокшеньгского крестьянина — это не обычное питье, а основа годовых храмовых праздников. Покупного, заводского пива Кокшеньга XIX века не знала: слишком далеко от нее находились пивные заводы. Ближайший, в Великом Устюге, был за 160 верст. Зато домашнего пива к праздникам варили много. Пав. Волков, которого не раз пришлось цитировать, писал: «...бедняк варит на праздник пива ведер 30, более же зажиточный наваривает до 80 и 100 ведер»[5].

Для варки пива требовалось место и специальное оборудование. Варили его либо на улице, недалеко от избы, либо на берегу реки. У более зажиточных хозяев там стояли поварни, большинство же имели кострища, то есть места, где в процессе варения пива разжигали костры. При изготовлении пива использовалась специальная посуда: судно (чан) - огромная, вместимостью в 30-50 ведер кадка, кроме того были деревянные кáдки емкостью ведер в 10; лагуны - деревянные кадочки ведра на полтора-два с верхним и нижним дном, в верхнем дне-крышке делалось отверстие с затычкой, через которое наливали пиво в лагун, второе - в боковой стенке, затыкаемое штырем - для выливания в братыни; бочки ведра на четыре каждая; большое деревянное корыто, большой деревянный ковш, два весла, ушат, коромысло; большой железный, ведер на 20, или медный, ведер на 10-12, котел; металлические клещи, деревянная или плетеная из сосновых корней лейка и сделанная из дранки вьюшка. Для подвешивания котла над костром требовались кованые крюки; над кострищем сооружался таган - устройство для подвешивания котла. Весь этот инвентарь изготовлялся не на одну варку пива, а использовался многократно, тщательно хранился десятки лет и передавался из поколения в поколение по наследству. Заранее, с лета, на берег реки завозили собранные на полях камни размером в половину современного строительного кирпича. Их складывали в груду около кострища. Летом же готовились березовые дрова или смолистые кокорки, которые до варки пива должны были просохнуть.

Непосредственная подготовка к варке пива начиналась с заготовки хмеля и солода. Количество этих продуктов зависело от того, сколько пива намеревался наварить тот или иной хозяин. На три ведра пива требовались пуд хорошего солода и фунт с четвертью хмеля. Хмель в Кокшеньге издавна разводили на огородах в большом количестве и даже вывозили на продажу в города. Солод готовили дома, причем каждый хозяин - самостоятельно. На пуд солода уходили пуд и десять фунтов чистого зерна ржи. Рожь в нужном количестве высыпали в холстяные мешки и замачивали в реке. Через трое суток их везли домой и в теплом помещении распростóривали на полу ровным слоем вершка в три-четыре. На четвертые сутки эта рожь обыкновенно прорастала. Тогда ее собирали в кучу, укрывали нетолстым, вершка в два, слоем сена и на него укладывали дровяные поленья — гнели солод. Через несколько дней из разогревшейся кучи начинал идти пар, тогда из нее брали пробу на сладость солода. Если солод стал сладким, кучу раскутывали, сняв дрова и сено, после чего согревшуюся рожь остужали, сушили в русской печке, а большие партии - на овинах. Сушка проросшей ржи была делом ответственным: в норму высушенный солод придавал будущему пиву приятный вкус и легкий коричневый цвет; пиво, сваренное на пережженном солоде, получалось горьким, темно-бурым, от него попахивало горелым зерном. Высушенный солод везли на мельницу и размалывали, после этого его можно было использовать. Бытовала пословица: «Не умей пиво варить, умей солод водить».

Наконец приходил день варки пива. На поварню доставлялись нужная посуда, дрова, солод и хмель. Первым делом навешивали на таган котел, наливали в него воду, разжигали под ним костер. Затем устанавливали на невысокие подкладки судно так, чтобы под него свободно входило деревянное корыто. В дне судна имелось отверстие, через которое в свое время потечет сусло. Но вот вода в котле закипела, и ею заполнили всю имевшуюся деревянную посуду, бочки, кадки, лагуны, которые за время от предыдущего праздника могли рассохнуться и потечь, их нужно было запарить. После запарки всю посуду промывали.

Когда чан промыли, в его донное отверстие забивали штырь - длинную (высотой чуть больше чана) палку с заостренным нижним концом, чтобы до определенного часа жидкость из чана не вытекала, и засыпали на дно судна солод; сыпали порциями, заливая кипятком и размешивая деревянным веслом. Наливание воды в чан - дело тоже важное: ее должно быть столько, чтобы получить сладкое сусло, а позднее - хорошее густое пиво в нужном количестве. Тут требовались опыт и интуиция варцá - старшего варщика пива. Варец проверял качество раствора рáмкой, сделанной из ржаной соломины. Рамка делалась в форме треугольника, боковые стороны которого равнялись четырем-пяти вершкам, а основание - вершку или двум. После каждой порции залитой в чан и размешанной с солодом воды эта рамка опускалась в раствор. Там она покрывалась пленочкой, варец вынимал рамку и рассматривал пленку. Если пленочка в рамке становилась тонкой и прозрачной, значит, воды в чане больше не требовалось. После этого раствор слотили в чане - ему давали отстояться, при этом на дно чана выпадала мезгá (не растворившиеся в воде частицы солода).

Пока варец заливал в чан кипяток, колдуя соломенной рамкой, его помощник заправлял вьюшку. Сама вьюшка - драночная трубка диаметром вершка в четыре и длиной по высоте чана изготовлялась заранее. На поварне в нее, поставленную вертикально, вставляли кол, обкладывали ржаной соломой - прямицей слоем в палец и плотно обвязывали льняным шнурком. Концы соломы, возвышавшиеся над верхним краем вьюшки, разгибали наподобие веера. Затем кол вынимали из вьюшки, а ее осторожно надевали на штырь и опускали в чан соломенным оперением вниз. На вьюшку надевали еще соломенное кольцо толщиной в три пальца и тоже погружали его в чан до дна, на оперение вьюшки. Вьюшка и это кольцо служили фильтром для вытекающего из судна сусла. Сверху на вьюшку помещали груз, мешавший ей всплыть на поверхность раствора.

Пока раствор слотили, готовили груду, на костре нагревали камни. Раскаленные докрасна, их подхватывали большими железными щипцами с длинными ручками и осторожно садили (опускали) на дно судна, стараясь не затронуть вьюшку, не сбить ее со штыря. Раствор при этом вскипал, рос в объеме, уровень его в судне поднимался. Так один за одним раскаленные камни попадали в чан, вызывая кипение раствора. Наконец наблюдавший за процессом варки хозяин замечал, что раствор перестал подниматься при опускании очередного горячего камня, а только бурлил в том месте, где был опущен камень. Это значило, что раствор сварился и стал сýслом. Ему давали снова остыть и отстояться.

Следующим этапом был спуск сусла из чана. Для этого варец, положив на судно доску и опираясь на нее, втыкал в бок деревянного штыря остроносый нож, осторожно расшатывал штырь и, используя нож как рычаг, поднимал его кверху, давая возможность остывшему и отстоявшемуся суслу вырваться через соломенное кольцо и оперение вьюшки в большое деревянное корыто, поставленное заранее под дно судна. Тут уж не зевай, вычерпывай из корыта сладкое коричневое сусло большим пивоваренным ковшом с длинной ручкой и переливай в стоящие рядом ушаты и ведра, а из них в пивоваренный котел, висящий на крюках на тагане. В котле уже лежит хмель в соответствующем количестве. Часть сусла выливают в отдельный лагун, его не будут переваривать и превращать в хмельное пиво. Сладкое и вкусное сусло достанется старушкам и детям. На дне чана после спуска сусла остался слой дробья. Его выбирают оттуда, летом сушат, зимой замораживают и позднее из него делают крестьянский квас.

Сусло спущено и перелито в котел. Теперь его снова будут варить, помешивая деревянным веслом, чтобы оно, вскипев, не переливалось через край котла. Варясь, оно становится пивом. Когда пиво хорошо проваривалось, его переливают из котла в большие кадки и остужают. Остывшее пиво наживляют, опуская приголовки, то есть выливая в кадки жидкие пивные дрожжи. При этом варцам и присутствующим на поварне положено громко ухать, чтобы пиво стало крепче, пьянее.

Наживленное пиво бродит два-три дня. Наконец бурное брожение в кадках прекратилось, пиво успокоилось, теперь его надо переложить, то есть отделить от хмеля. Для этого берут большую деревянную или плетенную из корней сосны воронку, называемую лейкой, кладут на нее решето и разливают пиво из кадок в более мелкую посуду - лагуны, бочки. На решете остаются частицы хмеля и дробья. Их присоединяют к той массе, что извлечена из судна. Емкости со свежим пивом везут домой и ставят в прохладное место: до праздника еще несколько дней, и надо, чтобы пиво не забродило, не скисло. Пиво готово. Теперь дело за пирогами и кушаньями, готовить которые дело хозяйки Гости извещены, наступит праздник или свадьба в доме, придут они и приедут, и начнется честной пир и гуляние[6].

 

Одежда и обувь

В старину одежда в Кокшеньге звалась то платьем, то лопотьем, то рухлядью. До знакомства с письменными документами XVI-XVII веков мне казалось, что наши предки триста-четыреста лет тому назад одевались весьма примитивно и серо. На самом же деле это было вовсе не так, одежда наших прапрадедов и в те далекие времена выглядела довольно красиво и цветисто. У зажиточных селян она отличалась от одежды бедняков не покроем, а материалом, из которого была сшита.

Богатые крестьянки носили на себе испóдки и верхницы. Исподки - это нательные рубахи из простого некрашеного льняного полотна («рубахи простынные»); верхницы, видимо, то, что позднее получило название сарафаны. Бедные довольствовались одной исподкой. Поверх верхницы или передника (ширúнки) талию зажиточные кокшарки повязывали плетенной из разноцветной шерсти кромкой (поясом), а в праздники шелковой перевязкой. Женщины победнее в будни и праздники довольствовались холщовой кромкой. В холодные весенние и осенние дни женщины надевали коротенькие телогрейки - шушуны, а зимой - овчинные шубы и кошули с борáми (собранные в поясе). Зимой, отправляясь в церковь или в гости, крестьянки могли надеть на голову шаль или шапку с киндячным (кумачовым), черчáтым (красным хлопчатобумажным) или камчáтым (из китайской шелковой ткани) верхом. В ушах кокшеньгских красавиц поблескивали серьги, чаще серебряные с хрусталем или рубином («камень червец»). Шею украшало «золотное» или серебряное ожерелье. На ногах у кокшарок побогаче были надеты шерстяные чулки или сшитые из белого сукна ноговицы*. Бедные довольствовались лаптями с онучами.

Мужская одежда XVI-XVII веков состояла из колпаков, надеваемых на голову рабочих - из домотканой холстины, праздничных - из сукна с подкладом из тафты (черной шелковой ткани). В моде были шляпы овчарные и шапки с цветным верхом - бархатным, атласным, суконным или кострышным (грубым льняным) самых разнообразных расцветок желтым: лазоревым, синим, черным, вишневым, малиновым, зеленым. Шапки обрамлялись меховым исподом (опушкой) - песцовым, куньим, соболиным, беличьим, мерлушковым или простым овчинным. Кое-кто из мужчин в левом ухе носил большую серьгу – одинéц. Из нательной одежды в старинных документах чаще упоминаются рубахи простынные, то есть сшитые из простыни - некрашеного льняного полотна[7], у бедняков они были грубые, холщовые. Рубаха, как обыденная, так и праздничная, надевалась на тело одна; понятий «верхняя» или «нижняя» рубаха тогда не было.

Чисто мужской одеждой являлись холщовые штаны или простынные портки. На ногах кокшары повседневно носили лапти с онучами, в дальнюю дорогу надевали пóршни - обувь, согнутую по форме ступни из целого куска сыромятной кожи, без каблуков, стянутую поверх ступни кожаным ремешком. Выше поршней на ногах носили сшитые из белого сукна чулки. Богатые мужики в праздники обувались в яловые сапоги. Излюбленной верхней мужской одеждой считались кафтаны, сшитые из серого домотканого или покупного цветного сукна, для зимы шили овчинные кафтаны Более скромной одеждой были сермяги*, сукманы*, однорядки* и зипуны*. Роль современного плаща-накидки тогда выполняла безрукавая епанчá из белой сукмáнины*, без подклада. Зимой мужчины побогаче носили бараньи шубы или кошули*, а на ноги вместо лаптей надевали валяные из овечьей шерсти кáтаники. Верхнюю одежду подпоясывали широкой пóкромью из цветного сукна либо чéресом - кожаным ремнем с кармашками для денег. Деньги носили также в хамьяне, подвязанном к чересу. Праздничная толпа на кокшеньгских погостах летом и зимой в праздники и во время ярмарок лет триста тому назад выглядела не менее яркой, чем современная. Наши предки понимали толк в красоте не хуже нас.

За двести лет, отделяющие век семнадцатый от девятнадцатого, существенных изменений во внешнем облике жителей Кокшеньги по сути не произошло. Новшества в этой стороне их быта заключались часто лишь в том, что детали одежды или обувь получали новые названия, оставаясь традиционными по форме и материалу. То, что в XVII веке называлось женской верхницей, в XIX получило устойчивое название сарафан, ширинка стала фартуком, кромка, или перевязка – поясом. Будничные рубахи-исподки шились по-прежнему из грубого домашнего холста, но их стали подкрашивать в синий, менее марковитый цвет. Лишь зажиточные модницы баловали себя по праздникам ситцевыми рубашками. Сарафаны тоже красились синим сандалом, поэтому они носили название красики («Ишь, красик-то какой баской!»). Праздничные рубахи и сарафаны по подолу обшивались красными хлопчатобумажными лентами шириной от одного до трех вершков*, ворот и рукава их украшала вышивка тоже красного цвета. Кокшары вообще к красному цвету были неравнодушны.

Вошли в моду короткие, до пояса, сукманные или атласные кофты – рукава. Для весны и осени приготовлялись зауженные в талии кафтаны из домашней сукманины; для зимы, как и раньше, шили шубы с борами в поясе – кошýли. Кроме прежних гайтанов* из мелких серебряных колечек, шею модниц украшали матерчатые наборочники, унизанные мелким бисером: одни шириною в палец - «прямые», другие с дугообразным рисунком, шириною в вершок - «покосные». Замужние женщины, как и раньше, на голове носили плоские шапочки - конýры (они же самшýры). Ближе к веку двадцатому их стали звать борýшками. Замужние поверх борушек, а девушки поверх волос носили в будни ситцевые фáтки (платки), в праздники - шелковые шали с яркими рисунками на них. «И это называется оповязаться большою головою»[8]. К лаптям добавились чаркú - рабочие туфли на низком каблуке, изделие деревенских сапожников. Богатые девушки форсили по праздникам в покупных башмаках - полусапожках с короткими, на пуговицах, голенищами.

У мужчин по-прежнему на голове можно было видеть войлочную шляпу или зимнюю шапку, но отделка шапок стала скромнее. Вместо соболиных или бобровых шкурок в дело шли заячьи, лисьи или беличьи. Соболи и бобры в кокшеньгских лесах повывелись. Стали модными картузы с твердыми козырьками и фуражки (сказывалось влияние армейской моды). По праздникам мужчины одевались наряднее: «Рубашка ситцевая или из домашней пестряди, или же из тонкого холста с вышитым воротником, порты надевают суконные или нанковые штаны; плисовые считаются выше и носят их одни щеголя. Суконный или плисовый жилет (здесь и далее в цитате выделено мной.- А. У.); кафтан суконный, а у менее достаточных нанковый* казакин* или азям* из домашнего сукна; некоторые носят еще под кафтанами камзолы* плисовые или суконные, они шьются длиною по колено, с медными пуговицами в два ряда и двумя по бокам карманами. Зимою овчинный тулуп, крытый сукном. У кого такого тулупа нет, то заменяет его простым полушубком, но сверху надевают летний суконный или нанковый азям; кушак шерстяной красный, а у богатых и шелковый»[9]. На ногах летом по-прежнему носили лапти или кожаные бахилы*, зимой - катаники из овечьей шерсти.

К началу XX века в Кокшеньгу стала проникать городская мода. Лапти стали носить реже, только на работе - в поле, на сенокосе. В центральных волостях - в Спасе, Шевденицах — их стали стесняться, на людях предпочитали появляться в сапогах, в праздники - в покупных, с лаковыми голенищами. К сапогам было весьма почтительное отношение. В 30-е годы на Илезе мне довелось говорить о сапогах с одним старым крестьянином, и тот рассказал, что его отец носил одни и те же сапоги сорок лет. Он после отца использовал их лет двадцать, а вот его сын износил за три года, так как «не спускал с ног». На вопрос, как же этому крестьянину и его отцу удалось носить одни и те же сапоги более полувека, он ответил: «Пойдет отец в церковь, несет сапоги на палочке через плечо. У церкви лапти разует, сапоги наденет, в церковь в сапогах идет. Отстоит обедню, выйдет из храма, лапти на паперти обует, а сапоги опять на палочку. И я так же их пользовал». Зажиточные крестьяне в праздники предпочитали надевать сапоги «со скрипом» и галоши, даже в сухую погоду. Это считалось шиком. Мужские рубашки стали шить не только из домашней ткани, но и из фабричного ситца и даже атласные. Такие же появились и женские кофты.

 

ОТ ЯЗЫЧКСТВА К ПРАВОСЛАВИЮ

Чудские святилища

Чудь заволочская была этносом языческим. Система ее верований глубоко еще не исследована, но достоверно известно, что у чуди были специальные капища - места языческих жертвоприношений ее главному богу - Йомалю. Сведения о таких капищах есть в скандинавских сагах. В книге исландца Снорре Стурлесона[1], в которой излагаются события экспедиции в Биармию норвежца Торера Собаки, говорится, что Торер и его спутники, продав в Биармии свои товары, ночью тайно пошли в ближайший от поселка лес и обнаружили там курган, обнесенный деревянной оградой. Курган состоял из земли, наполовину смешанной с золотыми и серебряными монетами. На кургане стояла деревянная статуя бога Йомаля, который был изображен в виде сидящего на пне старика. На шее статуи висело золотое ожерелье, на коленях стояла серебряная чаша, наполненная монетами. Торер и его спутники забрали все эти драгоценности и насыпали в свои плащи земли с кургана, сколько могли унести[2].

В наши дни в Кокшеньге есть несколько кустов, состоящих из огромных елей, которые являются остатками древних чудских капищ. Такие кусты есть в Шебеньге (Афоновский, Тиуновский), в Раменье, Ярасенков на Илезе, куст около деревни Березник (Самойловской) в Ромашеве, куст в Долговицах. Есть деревня Подкуст и речка Кустовка в Верховье. Само слово «куст», на мой взгляд, не славянского корня, а марийского (мерянского): кÿсото - мольбище.

Сотрудник Вологодского областного краеведческого музея И. Ф. Никитинский в 80-е годы XX века выявил 14 кустов в бассейне Кокшеньги и один в бассейне Сухоны. Некоторые из них изучены и описаны им[3]. Особый интерес представляет чудское святилище, расположенное в трех километрах к северо-востоку от деревни Тиуновской в Шебеньге. Оно открыто им в 1985 году. Святилище представляет собой два крупных камня, лежащих рядом на склоне моренной гряды среди сосен. Меньший камень - плоская плита с округленными углами. Большой имеет куполообразный верх. На нем с четырех сторон и сверху нанесены рисунки, отражающие, по мнению археолога, мифологическое понимание мира чудью: мировое дерево, трехчастное вертикальное и четырехстороннее горизонтальное устройство вселенной, четыре антропоморфных бога, солнце в зените и на закате, небесный корабль, лестница на небо, вторая - под землю. На восточной стороне камня - богиня с ветвью в руке; в юго-западном углу бог с веточкой на голове; на западной - бог на олене. На вершине камня изображен бог-громовик. В корнях мирового дерева имеется надпись из четырех знаков, пока не расшифрованных. Есть на плите еще один сюжетный рисунок и надпись под ним, сделанная кириллицей XIV-XV века - «орьям», что в переводе на русский с западнофинских языков означает «рабам». В раскопе вокруг камня на площади 60 кв. м прослежены следы ритуалов, связанных с огнем[4].

 

Церкви в Кокшеньге

Христианизация чуди заволочской началась, по-видимому, еще в XIII-XIV веках. Так, в «мировой» новгородского своеземца Василия Матвеева, датированной 1315 годом, упоминается чудской староста с православным именем Игнатец[5]. Более активно и настойчиво миссионерская работа велась с начала XV века, когда на погостах началось строительство церквей. Первым православным храмом в Кокшеньге была церковь Преображения Всемилостивого Спаса, упоминание о которой относится к 1435 году[6]. По названию этого храма вся округа стала зваться Спасами: Верхний Спас и Нижний Спас. Это название существует и в наши дни. Интересно то, что чудские кусты в Кокшеньге русские поселенцы не уничтожали, а «крестили». Следы такого «крещения» видны на Тиуновском камне-алтаре: поверх чудских петроглифов* высечены кресты. Жители деревни Тиуновской до сих пор зовут этот камень Крестовым. Православные священники нередко объявляли, что в том или ином кусте неожиданно появлялась икона. Такой куст объявлялся священной (уже православной) рощей. В нем воздвигалась часовня, у которой раз в году проводились церковные праздники. «Рощи охранялись традицией. Иногда в «кустах» были «заветные» пеньки, которые грызли от зубной боли, или кусочки от них настаивали и настойку принимали при желудочных заболеваниях. Иногда рядом имелись «святые» родники, воду которых употребляли при различных болезнях (Маркушевский и Ярыгинский кусты). На месте Маркушевского куста возник монастырь»[7].

Приобщение чуди к христианству было делом не простым. Смена религии воспринималась чудью как нечто трагическое и вызывала сопротивление. Дело доходило даже до случаев коллективного самоубийства. Четверть века тому назад автор этих строк слышал в Озерках «бывальщину», в которой говорилось, что в старину там жила чудь. Когда язычников стали заставлять креститься, то есть отказаться от своих богов и принять христианство, они начали рыть обширные ямы, закрывали их накатом из толстых бревен на тонких подпорках и заползали в эти ямы под накат всей семьей. Отец семейства подрубал столбики, и вся семья погибала, задавленная бревнами и засыпанная землей.

В миропонимании русских поселенцев было много представлений, сохранившихся с времен славянского язычества, похожих на мифологические взгляды чуди. Православная церковь те и другие представления объявляла суевериями и боролась с ними, но живучесть суеверий такова, что они сохраняются тысячелетиями в умах людей. В представлении наших предков все вокруг было заселено добрыми и злыми духами. В избе под печью жил невидимый, но заботливый «соседушко»-домовой. В лесу водился леший, жили баба-яга[8] и кикиморы. Леший, лохматый седой старик, считался умным, но дурашливым: он мог, шутя, завести собиравших грибы и ягоды баб в лесную глушь - в сузем, и там защекотать их. Баба-яга жила в глухих болотинах, была злой и кровожадной. На болоте же водились страшные, но беспомощные кикиморы, могущие только пугать людей своим видом. В какой-то мере весь сонм этих фантастических существ сохранился в сознании кокшаров до наших дней.

Однако православие в конце концов победило в борьбе с язычеством чуди. Точной даты крещения последнего чудина-язычника, конечно, никто не назовет. XVIII век был периодом строительства значительного числа православных храмов в Кокшеньге. Нам известно, что за столетие их было построено около десятка[9]: в 1700 году построена Георгиевская церковь на Поце (это здание в ветхом состоянии существует еще и теперь); в 1716 году - Троицкая церковь в Долговицах (ее подновляли в 1793 г.); в 1725 (?) - Рисположенская в Лохте; в 1748 году - Рождества Богородицы в Верховье и Никольская в Заборье; в 1762 году воздвигнут довольно массивный храм Введения Богородицы в Ромашеве (через год он был объявлен Собором, то есть главным храмом Кокшеньги, и существовал в этом качестве до 1807 года)[10], в 1763 году - Георгиевская церковь на Илезе; в 1769 году - Ильинская церковь в Шебеньге и в 1798 - Воскресения Христова в Верх-Кокшеньге[11]. Все эти храмы были деревянными. К концу XVIII века в Кокшеньгской чети имелся один собор, 23 церковных прихода[12] и около сотни часовен[13].

Часовни обычно строились отдельными зажиточными крестьянами «по обещанию» - в целях предотвращения житейских бед и посвящались тому святому, на покровительство которого больше всего надеялся человек. Например, в деревнях Великой, Анциферовской и Подгорной (Н. Спас) часовни выстроены в честь Флора и Лавра «от конского падежу»[14], в Верхней Паунинской (В. Спас), Селивановской и Бурцевской (Верховье) - в честь Николая-Чудотворца «от скотинной гибели»[15]. Тому же святому посвятил «по скаске Федки Иванова… часовню по обещанию ево отець лежа в болезни» в деревне Гамиловской (В. Спас)[16]. Строительство часовен - это своеобразное приближение религии к массам населения: в церковь, которая стоит за три-пять верст, по тем или иным причинам (болезнь, увечье, занятость в домашнем хозяйстве) не все прихожане могли пойти, а в часовню в своей деревне шел всякий хотя бы раз в году.

 

Деревенские праздники

В укреплении любого мировоззрения в сознании людей важную роль играют праздники. В Кокшеньге прошлых веков все они были церковными, христианскими, приуроченными к отдельным событиям «священной истории». Одни из них связывались с главными христианскими богами: Иисусом Христом, Богородицей и Святой Троицей, другие - с многочисленными апостолами, мучениками и святителями. Подробное содержание соответствующих церковных легенд знал весьма ограниченный круг крестьян, большинство же неграмотных или мало грамотных кокшаров смутно представляли их суть. Зато все хорошо помнили даты праздников и охотно отмечали их, так как в эти дни можно было отдохнуть от тяжких сельских трудов, сытно и вкусно поесть, выпить пива, а если удастся, то и водочки, повеселиться на народе.

Все праздники делились на общие и годовые. К общим, то есть повсеместным, относились Рождество Христово, Богоявление (Крещение), Пасха и Троица. Годовые праздники в каждой деревне были свои, они часто проводились в двух-трех смежных деревнях. Число их в каждой деревне было невелико: один-два в год. Например, в родных мне Пёлтасах такими годовыми праздниками считались Егорьев день вешний (23 апреля)** (Здесь и далее все даты праздников указаны по старому стилю) - в деревнях Григорьевской и Паровской; Прокопьев день (8 июля) - в Синяковской, Поминовской и Тихаловской; Успение Богородицы (15 августа) - в Дементьевской. Общим праздником Пёлтас, Тюребери и Долговиц являлся еще Савватиев день (27 сентября).

В целом по каждой волости набиралось по пять-шесть, а то и больше праздников в календарном году. Жители разных деревень и даже волостей перегащивались между собой, отмечая свои деревенские праздники и посещая своих родных и друзей в других деревнях в дни их годовых праздников. Каждый праздник имел свою окраску. В праздничных действах, песнях, угощениях сохранялись следы очень древних, языческих, дохристианских обрядов.

Цикл популярных в народе праздников начинался с Рождества Христова, отмечавшегося 25 декабря. По времени он соответствовал древнему славянскому празднику рождения Солнца - Сварога. Христианская церковь посвящала его рождению легендарного сына Божия Иисуса Христа. Рождество — день розговенья после шестинедельного Филиппова поста. Его ждали и взрослые и дети. Хозяйки еще с ночи начинали готовить праздничный стол. Варился мясной суп (по-кокшеньгски, щи), пеклись вкусные пшеничные пироги, однако до конца заутрени в церкви (она заканчивалась на рассвете) ничего из приготовленного никому не давали. Чтобы ускорить рассвет, рано проснувшиеся дети шептали рождественский заговор: «Свет светает, сокол летает, пироги собирает, маслом поливает». Но вот на улице стало светать, из церкви возвратились взрослые члены семьи. Вся семья одевается в праздничное платье и становится на молитву перед образами в «красном» углу избы, освещенными горящими свечами и лампадкой. Помолившись, все садятся за стол, и начинается розговенье. Ни рюмки водки, ни стакана пива в этот праздник на столах не было, не приходили гости: это был повсюду семейный праздник.

После Рождества наступали святки, они длились десять дней и заканчивались вторым двунадесятым праздником Богоявления, или Крещения. По характеру обрядов святки тоже несли в себе следы древнего первобытного действа. В эти дни молодые ходили ряжеными: парни и девушки надевали на себя вывороченные наизнанку шубы, делавшие их похожими то на медведей, то на других зверей; закрывали лица самодельными масками. Существовало поверье, что таким образом можно уберечь скот от волков и медведей. Дети в это время носили из избы в избу звезду на высокой палке. Звезда упоминается в христианской легенде о рождении Иисуса Христа. В прошлом веке церковь уже не препятствовала такому смешению обычаев разных эпох. Зайдя в избу, ряженые играли незамысловатые сценки, а дети пели немудреные колядки, славили хозяев. Те в свою очередь одаривали ряженых и детей зерном, пряниками, пирогами или мелкими медными монетами. Девушки в период святок вечерами, особенно накануне Крещения, гадали, стараясь узнать свое будущее, характер своего суженого. Гадали, капая расплавленный воск на блюдце, наполненное водой, и пытались расшифровать рисунок, образовавшийся на нем. Слушали поздно вечером звуки на улице, на реке, в гумне или у церковных дверей. По звукам старались угадать, с какой стороны приедут сваты, чтобы просватать их за добрых молодцев…

В Крещение (6 января) служители культа проводили молебен на ближайшей реке, у проруби, которая в тот день должна была символизировать палестинскую реку Иордан. Прорубь кокшары так и называли – ердан. Молебен проходил при большом стечении народа, священник освящал воду в проруби. После молебствия верующие наполняли водой из «ердана» бутылки, так как верили, что вода после освящения становится целебной, и хранили ее в каждой избе.

В Тарногском Городке и на Спасском погосте проводились двухнедельные крещенские ярмарки, где молодежь устраивала гуляния. Все девушки и парни ходили в лучших своих одеждах: в суконных кошулях с крупными блестящими пуговицами, на головах девушек были яркие шелковые шали. На ярмарке родители женихов засматривали невест для своих сыновей. В Городке, в ярмарочных торговых рядах, в Спасе - во временных палатках шла бойкая торговля: парни покупали конфеты и пряники, чтобы одарить ими девушек, девушки приобретали ленты и гребни для волос. Для поддержания порядка по торжищу расхаживал урядник. Великолепное зрелище представляло возвращение людей с крещенского праздника. Десятки красиво убранных коней под золочеными дугами с колокольцами, с громом бубенцов, подвешенных на их шеи, вперегонки мчались по дорогам к ближним и дальним деревням, увозя с погоста взрослых и молодежь. Этот разъезд был своеобразным преддверием масленичных катаний.

Мясоед (промежговенье) продолжался и после Крещения. В эти дни играли свадьбы, водили вечерины. Он заканчивался масленой неделей, масленицей - временем, когда можно было последний раз перед Великим постом есть скоромное. На масленой неделе в деревнях парни устраивали катки - сооружения из длинных ошкуренных бревен. Два бревна, один конец каждого из которых закреплялся на рубленом городке, устанавливались наклонно на расстоянии аршина одно от другого и другим концом опускались на землю, параллельно друг другу. Эти бревна-слеги поливали водой, которая в зимнюю стужу быстро превращалась в ледяную скользкую корку. Ребята и девушки попарно забирались на городок, держась за руки, каждый на свою слегу и быстро боком катились вниз, балансируя и поддерживая друг друга. Такое катание было своего рода экзаменом на смелость и ловкость. Выдерживала его с первого раза не каждая пара. Падение с катков сопровождалось смехом и шутками, упавшие снова забирались на верхний конец катков и снова неслись вниз. Отказаться от этой забавы считалось делом постыдным. С катков молодежь шла к кому-нибудь в избу и там водила городки (хороводы). В последние два дня масленой недели, в субботу и воскресенье, парни и девушки катались на лошадях, запряженных в разукрашенные санки и «одетых» в праздничную шлею. Катание неизбежно перерастало в гонки и представляло собой красивое и захватывающее зрелище. Владельцы наиболее выносливых лошадей, опередившие другие подводы, чувствовали себя подлинными героями.

После масленицы наступал самый длинный и строгий Великий пост, за которым следовала Пасха, или праздник Воскресения Господня. Согласно священному писанию, в этот день произошло чудо: казненный римскими властями, правившими Палестиной, сын Божий Иисус Христос, воскрес, «восстал из мертвых», ожил.

Вся следующая неделя называлась светлой, на ней были скоромными все дни, даже обычно и постные в промежговенья: среда и пятница. На протяжении всей этой недели не закрывались колокольни при деревенских часовнях, ребятишки имели на них свободный доступ и с упоением часами звонили в единственный, как правило, часовенский колокол. Колокольный звон несся и с церковного погоста, но там действовал опытный профессиональный звонарь, умевший создавать красивые колокольные мелодии.

Праздновали Пасху два-три дня. Ни о каких работах в эти дни не могло быть и речи. Если она совпадала с началом весеннего сева, то прекращался даже он. Праздновали ее в кругу семьи, ходить в гости в этот праздник было не принято. Вслед за Пасхой начинался напряженный период весенних полевых работ.

Первым летним праздником, проводившимся по всей Кокшеньге, был Троицын день. В древности, в дохристианский период, он завершал весенние полевые работы. Многие из древних обычаев сохранились без больших изменений до XX века. По учению христианской церкви, этот праздник посвящался трем богам сразу: Богу-отцу, Богу-сыну и Богу-Духу святому, отсюда и его название – Троица. Его отмечали в 50-й день после Пасхи. В этот праздник деревенские дома украшали срубленными в лесу молодыми березками. В это время женщины пели песни, девушки водили хороводы. Иногда одну из березок несли в поле и втыкали в межу. Здесь же съедали принесенную с собой пищу, остатки которой разбрасывали по полосе.

Обязательной деталью праздника Троицы являлись качели, круговые и маховые. Строили их коллективно парни одной или ряда соседних деревень на середине деревни, если позволяла ее ширина, или за околицей. На родине моих предков, в Пёлтасах, на шесть деревень ставили в бору две качели: одну - под деревней Поминовской, другую - под деревнями Дементьевской и Григорьевской. К качелям в Троицу собирались все жители Пёлтас, кроме дряхлых стариков и старушек, нянчивших своих внуков. Весь бор в этот день представлял собой огромный цветник. Парни качали девушек на качелях, за что получали крашеные яйца. Такую плату брали лишь за первое качание; если девушка через некоторое время снова садилась на гузно качели, с нее платы уже не брали. Толпы девушек в разноцветных сарафанах и парней в расшитых рубахах ходили от одной качели к другой до позднего вечера.

Малышня и парни, набравшие под качелями достаточно яиц, играли в катание по лодкáм. На небольшом склоне делалась неширокая борозда в земле – лодóк. На нижний конец лодка один из игравших клал вареное яйцо, второй опускал по борозде свое, оно катилось вниз, ударялось о нижнее, и одно из них не выдерживало удара, трескалось Владелец более крепкого яйца считался выигравшим и забирал оба. Вторая игра в яйца называлась в кончик. Один из игравших зажимал вареное яйцо в ладони носком вверх, второй носком другого яйца ударял по носку первого, одно из яиц разбивалось, и его забирал владелец более прочного яйца.

Взрослые мужики предпочитали игру в метки. Играла группа мужчин. Каждый из них укладывал на земле в ряд по яйцу (их число должно быть четным), затем выбирал себе какую-нибудь метку - палочку, соломинку и т. п. Метки складывались в картуз одного неиграющего, перемешивались в нем, затем скрытно от играющих завязывались по одной в концы носовых платков. Каждый платок имел на одном конце узел с чьей-то меткой, на втором конце - узел без метки. Платки (их имелось в половину меньше, чем яиц на кону) раскладывались так, чтобы один конец платка лег на два рядом лежащих яйца, второй - на землю. Когда все платки уложены, приглашали участников игры. Поднимая и развязывая узлы, определяли, чьи метки оказались на земле, а чьи - на яйцах. Первый проигрывал, второй забирал оба яйца.

Взрослые крестьянки сидели поодаль от играющих мужчин, они наблюдали за гуляющими девушками и парнями, судачили о них.

Такое же массовое гуляние с качелями повторялось через неделю, в канун Петрова поста. Оно получило название качульного заговинья.

В конце лета - начале осени в Спасской волости отмечали два церковных праздника: Преображение (6 авг.) и Савватиев день (27 сент.). В праздник Преображения священнослужители после службы в церкви спускались в полном составе к реке Кокшеньге и освящали воду в ней. Весь высокий берег реки был усеян людьми в ярких одеждах. Некоторые из присутствующих снимали обувь и босыми заходили в реку, полагая, что это спасет их от болезней и других напастей. Набирали, как и в Крещенье, воду в бутылки, чтобы унести домой. После этой церемонии народ расходился, гуляний не было.

Центром праздника, посвященного двум соловецким угодникам, Зосиме и Савватию, служила бывшая Долговицкая (Дружинина) пустынь, вернее то, что от нее осталось: деревянная церквушка да несколько обветшавших келий, в которых ютились беспризорные старушки (в народе их по традиции звали монашками). На этот праздник съезжалось много торгового народа из окрестных волостей и даже из городов. Приезжали и приходили туда и сотни кокшаров из Спаса, Долговиц, Ваймежа, Шевдениц. Ярмарка шумела, центром ее были цыгане. У церквушки священнослужители принимали скот, обещанный прихожанами в дар Богу и святым по поводу разных болезней и несчастий. Даренных животных причт* тут же распродавал, а вырученные деньги шли в церковную казну. Цыгане мало интересовались коровами и овцами, зато вели бойкую торговлю лошадьми, имевшимися в запряжках приехавших на ярмарку или приведенными специально для продажи. Гортанный говор цыган носился над толпой[17].

В отличие от общих храмовых праздников годичные деревенские проходили менее шумно и красочно. Главным их моментом было застолье, главным угощением на них - пиво, они так и назывались – пивными. Подготовка к такому празднику начиналась с подсчета возможных будущих гостей: учитывались ближние и дальние родственники, сваты и кумовья, хорошие знакомые, с которыми данная семья перегащиваласъ, и лица, которых надо было пригласить чести ради. Могли быть и незваные гости, они в Кокшеньге в старое время не считались нежеланными. Кокшары были гостеприимными людьми, в праздник двери любого дома открыты для званого и незваного. Исходя из такого подсчета, хозяин решал, сколько ведер пива он должен наварить, хозяйка думала о пирогах и чем вареным и жареным она будет потчевать гостей. Ведь годовой праздник продлится два-три дня.

В первый день праздника гости обычно приходили к обеду, их набиралось людно. В избе ставили два, а то и три стола. Накрывали их белыми и красными скатертями (в простые дни стол ничем не накрывался). По мере прихода гостей хозяйка и ее дочери или снохи начинали раскладывать на стол пироги. Первыми ложились мучники, их клали по периметру стола против тех мест, где на скамьях будут сидеть гости. Сверху на мучники ложились гороховые хворосты, на них - пшеничники-простовики или рогули. В промежутки между горками этих пирогов укладывались один на другой прясновики, калачики, витушки и прочая вычурная мелкота. На стол подавались ложки и приемцы (вилки). Центр стола пока оставался свободным. Когда гости, приглашенные к обеду, садились на скамьи на свои места, хозяйка начинала носить блюда в строго определенном порядке. Первым на столе появлялся рыбник, разрезал его либо сам хозяин, либо демократично избранный из гостей хряпчий. Каждый гость брал кусок пирога, но ждал, когда хозяин угостит водкой, так как «рыба по суху не ходит». Выпив по рюмке (в XX веке - по стопке), гости начинали приемцами брать из пирога рыбу, закусывать. Женщинам водки не наливали: старушки пригубливали безалкогольного сусла, молодые женщины – пива.

Вторым блюдом были щи. Мясо на виду у всех крошил тот же хряпчий. Водки перед этим кушаньем не подавали. Щи наливали в общее блюдо; если стол был длинным, на нем ставилось два блюда. Щи ели деревянными ложками, индивидуальных тарелок не водилось. Третье блюдо - холодец разрезали тоже на столе. Перед холодцом рюмки опять наполнялись водкой, а стаканы - пивом. Затем без водочного сопровождения гости ели жареную говядину или баранину с картошкой, яичницу, кашу с маслом и другие хозяйкины разносолы. Последним на стол подавали овсяный кисель с молоком. Кисель в шутку называли праздничным вышибалой, поели киселя - пора, гости, из-за стола.

Обед окончен, гости вышли из-за столов, мужчины летом идут на улицу курить, зимой чадят в избе. Женщины помогают хозяйке убрать со стола остатки угощений, снять скатерти. Когда стол освобожден, хозяин приглашает гостей снова сесть за него. Они садятся на прежние места. Самый почетный гость - в сутках, под образами. Как только все, не торопясь, расселись, хозяин приносит в избу лагун пива, нацеживает из него полную братыню. На поднос, разрисованный яркими цветами, ставит полные пива стаканы, а на стол - деревянную или медную кружку. Налив ее пивом, подает гостю, сидящему в красном углу. Тот выпивает ее и, повернув вверх дном, ставит кружку на стол. Это значило, что хозяин уважил почетного гостя, гость отведал пива, признал его хорошим и дал знак начинать пир. Хозяин обносит гостей, последние берут с подноса стаканы с пивом и пьют.

Пир начался, обед был его прелюдией. Идут неспешные разговоры, расспросы о житье-бытье, высказываются хозяйственные соображения о погоде, о порядке сельхозработ. Периодически хозяин наливает или подливает в стоящие у гостей стаканы пива, каждый пьет, когда хочет. Все постепенно хмелеют. Наконец кто-то затягивает песню, в хор вступают все пирующие, мужчины и женщины, и полнится изба протяжными русскими мотивами, летят за ее пределы берущие за сердце слова.

В перерывы между песнями снова наполняются пенным пивом стаканы, звучат призывы хозяина: «Пейте, гостюшки, на здоровье!» Кто-то из гостей выходит на время из избы, кто-то, старенький, дремлет, сытый и в подпитии. Открывается дверь, и в избу входят два-три парня. Им наливают по стакану пива, а если у хозяина есть достаточный запас водки и парни из родни или из хорошо знакомых семей, то по рюмке ее. Парни, выпив, уходят. Так они обходят ряд домов и, глядишь, поднаберутся, охмелеют, затеют на улице потасовку, чаще всего из-за девушек. Редкий пивной праздник раньше проходил без драк. Дрались кулаками, кольями, выломанными из изгороди, поленьями. Но поножовщина в деревенских драках в Кокшеньге была редким явлением. Если драка становилась сильной, разнимать ее первыми выходили женщины. Не дай бог, если в драку ввязывались подвыпившие мужики. Эти могли и покалечить...

В тех хозяйствах, в которых имелись неженатые парни, для них и их друзей родители накрывали стол в другой избе, отдельно от пожилых гостей. Пивом их не обижали, а водки выделяли немного, по одной-две рюмки на брата. Если гости из дальней деревни приходили после обеда, хозяйка угощала их обедом отдельно, а затем они включались в пирующую компанию; «штрафных» рюмок или стаканов пива кокшеньгская деревня раньше не знала, этот обычай возник позднее.

К вечеру родня из своей деревни уходит домой, в гостях оставались дальние. Вечером хозяева и оставшиеся гости ужинали. Ужин проводился без строгого регламента и не был таким обильным, как обед.

Утро следующего дня начиналось с завтрака; проводили его рано, в семь-восемь часов утра, до прихода вчерашних и новых гостей. Во второй день перед обедом гостей обильно поили пивом. В этом был и экономический смысл: с наполненным этой жидкостью желудком гость съедал меньше пищи. Затем все шло, как и накануне. На третий день обычно гости и хозяева шли пировать в другую деревню, где отмечался этот же годовой праздник. А если пирующих в эти дни деревень насчитывалось несколько, то пирование растягивалось на неделю и долее.

П. Волков, писавший о Кокшеньге в 60-е годы XIX века, сообщал: «Местные храмовые или общепринятые праздники продолжаются в пиршестве от 3 до 10 дней, смотря по тому, какое время года. В самое нужное рабочее время, конечно, поневоле должны бывают сокращать празднества, но во всяком случае менее трех дней праздник не продолжается, это уж закон непреложный, какая бы рабочая пора ни была. В свободное же время в иных приходах пируют дней по десяти сряду; этого обычая не может миновать самый последний бедный. Нередко случается, что за неимением хлеба для варки пива бедняк закладывает свою последнюю гуню (ношебное платье) и варит на праздник свой пива ведер 30, без вина праздник провести тоже нельзя ни под каким видом. Разумеется, голенький покупает полведра, не больше, зато исправный берет до двух с лишком ведер»[18]. Далее этот автор рассуждает об экономическом ущербе, который приносят кокшарам пивные праздники. Он приводит конкретные минимальные и максимальные цифры расходов, доказывающие разорительность таких неумеренных пиршеств. Говорит и о неумеренности кокшаров в еде и употреблении пива: «...все переполняют себе животы до того, что насилу могут ходить. От этого обжорства и истребления пива... их под конец праздника всех раздувает, и сделаются они какими-то страшными. И действительно нельзя не измениться, потому что спят они о праздниках очень мало, а только пьют и едят в течение нескольких дней сряду»[19].

Нужно заметить, что критика эта относится полностью лишь к кокшарам-мужчинам. Женщины в Кокшеньге водки в прошлом веке вообще не употребляли, пива пили немного и не все, старушки и девушки ограничивались тем, что в праздник пили по стакану вкусного безалкогольного сусла. Это тоже было непреложным неписаным законом местной жизни. Вероятно, подспудно люди понимали, что если начнут пить и женщины, то народ будет вырождаться, превращаться в общество уродов и недоумков. Трезвые кокшеньгские женщины явились хранительницами здорового генофонда, и спасибо им за это большое!

Картина проведения церковных постов и праздников в Кокшеньге была бы неполной, если бы я не рассказал о том, что в эти дни священнослужители ходили по деревням и собирали натуральную плату с крестьян за свою службу в церкви. Плата эта называлась рýгой. До назначения в 1894 году казенного жалования кокшеньгским священнослужителям руга являлась главным источником их доходов

В Великий пост священник, дьякон и псаломщик запрягали лошадь в сани и ехали по деревням своего прихода собирать подаяния верующих зерном. Священнику в каждом крестьянском доме насыпали лукошко или зобню (плетеную из бересты корзину) ржи и вторую - овса, дьякону и псаломщику давали по решету ржи. Священник Спасо-Преображенской церкви, например, в своем приходе насбирывал, таким образом, зерна рублей на 100 (по тогдашним ценам), дьякон и псаломщик - на 50 рублей каждый. Существовал старый обычай, идущий, вероятно, от тех времен, когда в попы ставили обычных крестьян и заключали с ними ряду (договор). Этот обычай требовал, чтобы члены причта трижды в год варили для прихожан пиво и угощали им каждого пришедшего к ним в гости в праздник. Такими днями у Спаса до 1894 года были Афанасьев день (18 янв.), Пасха и Преображение (6 авг.). В конце XIX века к Пасхе клир перестал варить пиво для прихожан, чем вызвал их недовольство[20].

В Пасху причт снова обходил деревни со славой: зайдя в избу, священник и его помощники христославили, то есть пели соответствующие этому празднику песни. За это священник получал два каравая хлеба, дьякон и псаломщик - по одному. Дома эти караваи превращались в сухари, большая часть которых шла в продажу. В Петров пост члены причта собирали яйца: священнику, как правило, в каждом доме подавали по 10 штук, дьякону по 5, псаломщику - от 3 до 5. Священнику, кроме того, наливали по чашке сметаны, из которой после попадья сбивала масло. Этот сбор назывался петровщиной.

Осенью, в октябре, клирики собирали лен: священник получал по 10 повесм, дьякон и псаломщик—по 5. В тех домах, где не было лишнего льна, давали хмель. Зимой, в январе, во время крещенской славы со «святой» водой, на весь клир давалось одно решето ржи с дома. Собранная таким образом рожь делилась между членами клира на погосте по возвращении из поездки, священник получал по три части от собранного, дьякон и псаломщик - по одной.

В дни так называемых годовых пивных праздников клирики ходили в те деревни, где были часовни. В них они служили молебен, освящали принесенную верующими воду в бутылках, а затем шли по домам с краткими песнопениями. За молебен в часовне с каждого присутствующего брали по три копейки, за пение в доме - по караваю на весь клир. В Спасском приходе в начале XX века имелось 24 часовни, в них проходили службы в весенний и зимний Николин день (9 мая и 6 дек.), Дмитриев день (26 окт.). Рождество Богородицы (8 сент.), Михайлов день (8 нояб.) и Введение (21 нояб.)[21]. После обхода деревни клирики расходились в отдельные дома и пировали наравне с другими гостями, сидя на почетном месте.

 

Кокшеньгские монастыри

В средние века монастыри выполняли весьма важные социально-экономические функции. С помощью их осваивались новые, не обжитые до того территории, создавались рыбные и соляные промыслы, через них официальные власти осуществляли политическое и идеологическое влияние на умы населения. Крупные северные монастыри, такие, как Кирилло-Белозерский или Соловецкий, являлись еще и серьезными военными крепостями и местами ссылки важных политических деятелей, неугодных царям. Строительство монастырей являлось третьей (вслед за народной и государственной) волной колонизации Севера.

Кокшеньгу эта волна захватила в XV-начале XVII века. За это время здесь возникли четыре монастыря, и есть смысл рассказать то, что известно о них из древних документов.

Первым по времени строительства был монастырь святого Федора. Он, по-видимому, являлся родовым монастырем новгородских бояр Своеземцевых. Впервые он упомянут в духовной грамоте Федора Остафьевича, датированной 1435 го дом[22]. Второй документ, в котором фигурирует эта обитель,- это полюбовная раздельная Своеземцевых (1440 г). В ней упомянуто село Петроково «на Кокшеньги, у святого Федора в пустыне, по ручей, который течет под монастырь»[23]. Судьба этого монастыря требует еще серьезных изысканий.

Долговицкая Зосимо-Савватиевская (она же Дружинина) пустынь основана во времена Ивана Грозного на правом берегу реки Кокшеньги в трех верстах от деревни Проневской (Нижней). Интересные подробности об основателе этого монастыря содержались в родословной крестьян Вячеславовых из этой же деревни, составленной не позднее середины XVIII столетия. Ее читал и пересказал Е. Бурцев в «Вологодских епархиальных ведомостях» в 1899 году[24]. В этой родословной утверждается, что основателем пустыни является Дружина Вячеславов, живший в XVI веке, человек знатного происхождения по отцовской линии - потомок одного из чешских королей, а по материнской - известной новгородской боярыни Марфы-посадницы Борецкой. Иван Грозный «возлюбил» его и послал в Кокшеньгу «для просвещения слепоты кокшаров и водворения тишины и спокойствия». Как он водворял «тишину и спокойствие» в Кокшеньге, фрондировавшей более ста лет по отношению к Москве, из родословной неясно, однако сообщается, что Дружина Вячеславов на свои средства построил в 1574 году церковь во имя соловецких чудотворцев Зосимы и Савватия. Вокруг нее и обстроился вскоре монастырь его имени. Сам Дружина в глубокой старости постригся в монахи под именем Иосафа. Его преемники в 1665 году добились, чтобы к монастырю была приписана деревня Жалинская вместе с живущими в ней крестьянами. Однако большого богатства этот монастырь так и не накопил, хотя ежегодно в нем проводились конные ярмарки и продажа другого скота, подаренного обители верующими «по обещанию».

Маркушевский Никольский (он же Агапитов) монастырь был основан в 1576 году монахом Агапитом, пришедшим в Маркушу из Борисо-Глебского монастыря, расположенного в Сольвычегодске[25]. Он избрал местом для будущей пустыни чудской куст, стоявший на высоком холме на берегу речки Маркуши, недалеко от ее впадения в реку Тарногу. В XVI веке там шумела еще не тронутая рукой человека тайга. Агапит по своей натуре был вовсе не отшельником, искавшим уединения, а весьма предприимчивым дельцом с крепкой хозяйственной хваткой. В первое же лето он выстроил на облюбованном им холме небольшую часовню, жилой дом и заложил фундамент церкви. Ясно, что строил он все это не один, с ним из Сольвычегодска пришли несколько молодых трудников*.

Через два года Агапит побывал в Москве и получил у митрополита Антония разрешение на освящение церкви, и одновременно в приказе Большого Дворца - грамоту на пользование землей вокруг монастыря и на строительство мельницы на реке Лохте, в сорока верстах от Маркуши. Лохта привлекла внимание Агапита тем, что населена была довольно густо, и мельница там могла дать монастырю устойчивый доход. Построив мельницу, Агапит некоторое время сам работал на ней в качестве мельника; он требовал от лохтян, чтобы они возили зерно для размола только к нему, грозя ослушникам божьими карами. За помол он брал «десятую меру» от смолотого зерна, которая временами превращалась и в пятую. Общественные мельницы в Лохте захирели. Кроме этого, игумен Маркушевского монастыря стал прибирать к своим рукам земли крестьян, попавших в беду, выдавая им под большой процент ссуды и забирая разработанные пашни, если ссуда не была возвращена в срок. Все это сильно встревожило и озлобило лохотских хлеборобов.

Некоторые читатели могут подумать, что автор этих строк сознательно старается задним числом очернить монаха, но это не так. Историческая правда состоит в том, что даже официальные церковные биографы игумена Агапита вынуждены говорить о нем не только хорошее. Так, священник Иоанн Верюжский более чем сто лет тому назад писал «… окрестные жители… ненавидели и злобствовали на него… опасались они, что со временем все угодья и пустоши их отойдут к монастырю»[26]. Зная о ненависти лохотских крестьян к нему, Агапит ездил по волостям под охраной вооруженных монастырских слуг, но и это не спасло его от расплаты. «Особенно недовольны были и злобствовали на преподобного жители деревни Каликино; они выжидали только случая, чтобы напасть на него, думая, что со смертью настоятеля разрушится и ненавистная им обитель… В 1585 году… в мае месяце, отправился Агапит на лошади на мельницу, находившуюся на реке Лохте, для исправления некоторых повреждений, причиненных весенним разливом, в сопровождении только двух монастырских послушников Федора и Андрея. Узнавши о том, жители деревни Каликино стали подстерегать его и, когда старец 21 мая возвращался в обитель, они под предводительством Богдашки Ляхова напали на него и убили вместе с обоими спутниками и тела бросили в Уфтюгу»[27].

После смерти Агапита вновь избранный монахами игумен в 1587 году идет в Москву и «бьет челом» тогдашнему хозяину Кокшеньги думному боярину и царскому конюшему Борису Федоровичу Годунову. Результатом этого челобития явилась грамота об отводе Агапитовой пустыне «порожних земель». В ней земли перечислены подробно: «… земли порожние, пустоши и лесу пашенного от Николы-деи чудотворца с Маркуши и Шебенской волости до Коржи реки четыре версты, да по Корже вниз на Тарнагу реку против Коржинского устья, за реку за Тарнагу да к озеру Семчинскому в дикой лес, да от Семчинского озера на Устюгскую дорогу, на Заднюю Токушку, от монастыря пять верст, да по Токушке вниз на Тарнагу реку, да по Тарнаге вверх в дикой лес, урочищ нет, да по Коржи вверх три версты от мосту от Шебенской дороги до Тарнаского верховья»[28].

Так, одним росчерком пера, Борис Годунов сделал Маркушевский монастырь владельцем огромной вотчины площадью чуть ли не в сотню квадратных верст. В 1598 году Борис Годунов стал царем, и новый строитель Боголеп идет к нему. Обратно он вернулся с бумагой, скрепленной малой царской печатью красного воска на малиновом шелковом шнурке. В грамоте говорилось, что «великий государь и великий князь Борис Федорович всея Руси … пожаловали строителя Боголепа з братиею» тремя деревеньками: «Федоровской (а Родионовская то ж) и Тимошинской в Заборской волости и Исаковской (а Болотовская то ж) на устье реки Уфтюги в Шевденицкой волости» и «с тех деревень… никаких податей имати не велели… а доход с крестьян емлют строитель Боголеп з братьею в монастырь»[29]. Жалованную грамоту Бориса Годунова подтверждали позднее своими подписями царь В. И. Шуйский (1607 г)[30] и царь М. Ф. Романов (1614 г)[31]. Правда, эти правители новых деревенек монастырю уже не дарили.

В 1620-1621 годах был произведен «дозор» монастырскому хозяйству. Оно оказалось весьма внушительным: в монастыре высились два храма, в двенадцати кельях жили пятнадцать монахов. Имелась гостиная келья для проезжих людей, было два «коровьих двора» с дойным стадом в них (на их месте позднее выросла деревня Скотный Двор). Появилась вторая мельница - на реке Тарноге, в версте от обители. В отведенном монастырю лесу появились десять починков: Нестеровский, Баклановский, Ондреевский, Черепановский, Кузнецовский, Черняковский, Милогорский, Криуля, Слободка и Федотовский[32]. Через полвека с момента возникновения Mapкушевский монастырь превратился в большое производственно-торговое предприятие феодального типа. В первой половине XVIII века эта обитель продолжала увеличивать число кабальных монастырских крестьян. К 1764 году в монастырских деревнях было 219 мужчин, а с учетом семей зависимых от монастыря людей было более 600.

Спасский Печенгский монастырь возник в 1619 году. Его основал старец Матвей. Он построил часовню Всемилостивого Спаса и всех святых на речке Печеньге, притоке Кокшеньги, в 25 верстах от центра Верхнекокшеньгской волости. «После того старца Матвея не стало… и та часовня стояла пуста без пения два года, а в то время владел ею Верхкокшеньгские волости крестьянин Меншей Олень»[33]. В 1621 году на речку Печеньгу пришли и поселились около Матвеевой часовни старец Филарет «с братьею». Обосновавшись, они сходили в Москву и получили от царя Михаила Федоровича грамоту, отдававшую в их владение большую территорию в «черном» лесу[34]. Появились накликанные ими половники и трудники, в лесу возникли сначала роспаши, потом починки и наконец три деревни: Баклановская, Капустинская и Гора. Спасскому Печенгскому монастырю принадлежала также «деревня Яковлевская, что под Городком, Игуменская в Шевденицкой волости»[35]. В 1657 году монастырь купил у казны деревню Дурневскую в Верх-Кокшеньге. Через тридцать лет Соловецкий монастырь уступил «на время» ему деревню Комлевскую вместе с соляным заводом, имевшимся в ней[36].

Печенгские монахи являлись такими же феодалами, как и маркушевские, и жизнь крестьян в их деревнях была ничуть не лучше. Примером этого может служить порядная грамота, данная приказчику Спасского Печенгского монастыря крестьянином Василием Фоминым сыном Кавадеевым в 1628 году. В этой порядной говорится следующее: «Се яз, Василей Фомин сын Кавадеев, порядился есми у спасского приказчика у Федора Михайлова сына Мелцова на Яковлевскую церковную деревню, что под Городком, на Игуменскую, на 10 лет. И в те мне, Василью, срочные лета та деревня пахати, орати и сеяти, и назем на землю возити, и пары парити, где будет доведетца, и сено косити и ставити, и жито, и рожь, и овес сеяти и жати и молотити мне, Василью, своими людьми и своею силою. А паровые земли орати по трожда летом, а семена нам класти на тое деревню с игуменом пополам. И та мне, Василью, деревня пахати добро и безохулно и орати плугом и сохами, где чем доведетца, и изгороди и перегороды и заплави… ставити, и остожья около зародов городити мне накрепко, и от скота беретчи, истравы ни хлебу, ни сену не учинити нигде. И что даст Бог хлеба всякого и сена, опроче Носовой пожни сена, и то нам делити с игуменом пополам: ему, игумену, половина, а мне, Василью, другая… А привозити всякой молоченой хлеб мне, Василью, к нему, к игумену, во двор; да сена мне же привозити к нему, игумену, на год по пятидесяти куч… да поставити мне, Василью, в те срочные лета на той деревни избу новую… да сарай новый на столбах во весь двор, а хлев новой поставить… А отживу яз, Василей, в той деревне свои срочные лета… а поставлю яз, Василей, в той деревни все хоромы по записи и до срочного году… и спасскому прикащику… дати мне 10 рублей денег»[37].

Десять рублей - за десять лет работы! Да еще половину урожая каждый год игумену за полсотни верст свезти. Но, пожалуй, не сама работа была страшна для Кавадеева, а та застава (неустойка), которая оговаривалась в порядной кабале: «А не доживу яз, Василей, на той деревни до срочного лета и из деревни съеду, и не поставлю на тое деревни избы новые и сарая, или клети не перекрою, и мне дати заставы по сей записи Спасу в казну 10 рублей денег»[38]. В этих словах таилась опасность стать пожизненным должником монастыря. Ведь так много бед могло случиться с арендатором за десять лет изнурительного труда. Он мог заболеть, изувечиться, пожар мог уничтожить возведенные им постройки, и «застава», как петля, сдавила бы его. А если не рассчитается с монастырем он сам, долг сохранится за его детьми. Со временем долг обрастал процентами, и крестьянин вместе со своей семьей попадал в долговое рабство, становился кабальным человеком.

Все четыре кокшеньгских монастыря были закрыты манифестом императрицы Екатерины Второй в 1764 году. Императрица искала источники дополнительных доходов для государственной казны и решила, что не будет никакого греха, если она монастырские доходы возьмет в свои руки. Духовенство - не только «черное», но и «белое» - с молчаливым негодованием восприняло это решение, однако подчинилось ему. Этой участи подверглись не только здешние, но и все мелкие монастыри на Руси. С этого времени монастырские церкви переведены были в разряд обычных приходских, монахи либо разошлись по большим монастырям, которых не коснулась эта реформа, либо вернулись «в мир» и стали крестьянствовать. Монастырские крестьяне остались в своих деревнях, но стали уже именоваться казенными, или экономическими, и оставались таковыми вплоть до октября 1917 года. В монастырских кельях долго еще жили одинокие старики и старушки, не имевшие «крыши над головой». Их можно было встретить там в конце XIX и даже в начале XX века.

 

Раскольники в Кокшеньге

Раскольники появились в Кокшеньге в конце XVII века. Чтобы для читателя, мало знакомого с историей русской православной церкви, стало яснее, что это за люди, автор сделает небольшое отступление.

Русская православная церковь ведет свое происхождение от греческой христианской церкви. За несколько столетий обрядность русской церкви стала несколько отличаться от греческой традиции, появились разночтения и в текстах богослужебных книг. В 50-е годы XVII века царь Алексей Михайлович решил привести русскую церковную обрядность в соответствие с греческой практикой и новопечатными греческими книгами. Вводить эти новшества он поручил патриарху Никону. Однако эта реформа с самого начала нашла серьезных противников в среде самого русского духовенства в лице членов так называемого кружка «ревнителей благочестия» - протопопа Аввакума, священников Даниила, Лазаря и других. Члены этого кружка, выходцы из среды небогатого провинциального духовенства, близкого к крепостному крестьянству, резко обличали «неустройство русской жизни», аморальное поведение «князей церкви», произвол и жестокость властей. Острая критика церковного быта в проповедях, защита угнетенных от насилия и произвола светских и духовных начальников рождали симпатии простого народа к этим пастырям. Особой популярностью пользовался протопоп Аввакум, не боявшийся обличать в своих проповедях бояр, князей и даже самого царя. Протестуя против нововведений в ритуал церкви, Аввакум и его сторонники ратовали за старую обрядность, за что получили название старообрядцев, или староверов. За ними пошла известная часть низшего духовенства и верующих. Это раскололо русскую право славную церковь, и «князья церкви» стали звать Аввакума и его сторонников раскольниками.

Раскол, имея религиозную оболочку, по сути своей представлял собой выражение острого недовольства народа усилением феодального гнета и полным закрепощением крестьян. В 1653 году неистового протопопа сослали в Сибирь, где он пытался «учинить смуту» среди служилых казаков. Через девять лет царь Алексей Михайлович вызвал его из ссылки, пытался «угомонить», но фанатично настроенный оппозиционер не поддавался ни угрозам, ни уговорам и в 1664 году был «расстрижен», то есть, лишен священнического сана. Аввакума посадили на цепь в Никольском монастыре. Через три года его сослали в Заполярье, на Печору, в Пустозерск, где началось его пятнадцатилетнее «сидение в срубе» и «земляной яме». С ним сидели в этой яме три его сторонника: поп Лазарь, дьякон Федор и инок Епифаний. В 1682 году эти четыре непокорившиеся узника были сожжены в их «срубе» «за великия на царский дом хулы».

О протопопе Аввакуме надо еще сказать, что он был не только яростным проповедником старообрядности, обличителем властей, но и талантливым писателем. Его перу принадлежит более восьмидесяти произведений, большинство которых написано им в пустозерской «яме»: «Книга бесед» (1669-1675), «Книга обличений» (1679) и всемирно известное автобиографическое «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное». Неистовый протопоп был к тому же еще и художником. Он рисовал карикатуры на своих противников - патриарха Никона, митрополита Иоакима и других «никонианцев» и делал под рисунками подписи: «сребролюбцы», «льстецы», «баболюбы».

Исследователи раскола предполагают, что некоторые жители Кокшеньги могли лично слышать «еретические» проповеди протопопа Аввакума в то время, когда его «гнали» на Печору. Путь туда шел по Сухоне. На остановках к вождю раскольников приходили не только из ближних деревень, но и дальних волостей, и он «кричал свою ересь» во всеуслышание. Во всяком случае, уже в конце XVII века число раскольников в Кокшеньге стало настолько значительным, что первый архиепископ Холмогорский и Важеский Афанасий вынужден был в 1696 году направить в Кокшеньгскую четверть, в Поцкую волость, десятскому, иерею* Мирону, специальное послание, в котором настаивал: «дабы никто не соблажнялся прелщеных людей пагубными глаголами, но в церковном единственном мудрствовании без всякого размышления  пребывал»[39].

По указанию «свыше» раскольников преследовали не только церковные, но и гражданские власти, и старообрядцы уходили в леса, строили там себе жилища и молельни, скрываясь от преследователей. До нас дошли сведения об одном драматическом эпизоде борьбы с расколом в Кокшеньге. Суть его такова. В 1727 году крестьянин деревни Гаврилиха (Афанасьевская) в Озерках Василий Нечаев, «впавший в раскол», построил в лесу, в 15 верстах от деревни, «пустынь» - часовню, окруженную забором. Его сын, Максим Нечаев, уговорил свою семью и семьи шести других крестьян этой деревни уйти в эту пустынь, чтобы «спастись от антихриста». Там раскольники «научались раскольническому перстосложению и молитвам древнего письма». Настоятелем этой пустыни был некий каргополец Исаакий. Когда власти узнали о новом раскольническом ските, из Шенкурска в Кокшеньгу вышел отряд солдат. Вел его сам шенкурский воевода майор Чернявский. Узнав о приближении солдат, раскольники оделись в белые рубахи, взяли в руки зажженые свечи и собрались в молельне. Максим раздал всем им бумажные венцы, на которых чем-то красным были нарисованы восьмиконечные раскольнические кресты, и объявил: «Мы за старую веру все до единого сгорим и в этих венцах станем перед Христа». Многие раскольники, женщины и дети, стали плакать в страхе. Подошедший с отрядом майор Чернявский вступил было в переговоры с Максимом Нечаевым через ограду скита, но, не добившись согласия о сдаче, приказал солдатам открыть огонь из ружей и взять скит штурмом. У раскольников тоже имелись ружья, и они пытались стрелять в солдат. В это время Максим поджег хворост, которым заранее обложил молельню, вошел в нее и запер изнутри дверь. Увидев огонь у часовни, Чернявский крикнул: «Сдайся, Максим, не губи народ!» Однако было уже поздно. Задыхавшиеся от дыма раскольники толпились у единственного маленького окна молельни, пытаясь выбраться из горящего здания. Одному раскольнику удалось это сделать, да перебравшиеся через забор солдаты вытащили из окна молельни полуобгоревшую старуху Анну Гаврилову. В скиту сгорело около восьмидесяти человек. Уходя из леса, майор Чернявский повез с собой пожитки пустынников: 90 пудов ржи, овес, шубы, овчины, портна; погнал 14 коров и несколько телят - его военные трофеи[40]. Несмотря на преследования, старообрядцы существовали в Кокшеньге и в XIX и в XX столетиях.


К титульной странице
Вперед
Назад