Своеземцы и житьи люди

Читатель уже знает, что еще в XIV-XV веках значительные площади земли в Кокшеньге были куплены у чудских старшин богатыми новгородскими боярами Своеземцевыми. Своеземцевы не потеряли высокого общественного положения в Поважье и в московское время. Так, при Иване Грозном, в 1553 году, один из них - Иван Васильевич Своеземцев - был «городовым прикащиком» (комендантом) Шенкурского посада. Сын его, Гаврила Иванович, получивший от отца большую вотчину на реке Едьме, стал «писаться» Едомским (позднее, с середины XVII века, его потомки носили фамилию Едемских). У Гаврилы Ивановича было тринадцать сыновей и две дочери. Четыре сына умерли бездетными, а наследники остальных девяти сыновей стали родоначальниками многочисленных Едемских на Ваге и в Кокшеньге.

Видное общественное положение и богатство многодетного Г. И. Едомского подчеркивает и такой факт: одна из его дочерей, Акулина Гавриловна, вышла замуж за Данила Григорьевича Строганова, сына одного из крупнейших сольвычегодских промышленников, племянника того Семена Строганова, который на свои средства организовал поход Ермака Тимофеевича в Сибирь. Вторая дочь Своеземцева была выдана за московского дьяка (нужно сказать, что дьяки московских приказов XVI века по своему служебному положению могут быть приравнены к министрам нашего времени).

Проследить судьбы всех тринадцати сыновей Г. И. Едомского теперь невозможно, так как важские архивы той поры утеряны, однако сохранилась сотная (т. е. выписка) из дозорной книги писца Якова Боборыкина, сделанная в 1623 году по просьбе одного из Едомских. Она хранится в Ленинграде, в фондах библиотеки имени Салтыкова-Щедрина[7]. Читая ее, можно с документальной точностью восстановить некоторые детали жизни этого семейства

На пороге 20-х годов XVII века жили семь братьев Едомских: Герасим, Василий, Григорий, Федор, Анфилофей, Абрам, Кирил и вдова Ивана Едомского, Агафья (в сотной она названа женой). Герасим Едомский с двумя сыновьями, Павлом и Андреем, обитал в деревне Васильевской (Нежилове) в Шенкурском стане на Ваге. В его вотчину входили четыре деревни и шесть пустошей в этом стане и восемь деревень в Ровдинском, а также деревня Петуховская на реке Едьме. Последней он владел исполу (пополам) с Агафьей Едомской. В этих двух деревнях и двух жилых пустошах числилось 12 дворов с 15 семьями половников и одной семьей кабального крестьянина («Герасимова человека»). За Герасимом Едомским числилось 123,5 четей пашни и перелогов, 109,5 четей леса и сенокоса на 215 копен. В переводе на современные меры площади это составило бы 151,41 га.

Василий Едомский с сыновьями Парисом и Александром и его брат Григорий до 1619 года жили в деревне Виралковской на Едьме, но в том году эта деревня была сожжена «литовскими людьми», и оба брата покинули ее. Василию принадлежали четыре деревни с тремя дворами кабальных крестьян, Григорию - всего лишь одна деревня Трофимовская на Яропугском озере с единственным жилым двором половника Поспелка Павлова. На Едьме же, в деревне Павловской, жил Федор Едомский, хотя основные его владения - деревни Бегуновская, Локотная и Козловская находились в низовьях реки Кокшеньги. Он владел восемью крестьянскими дворами и шестью пустошами.

В пределах современного Тарногского района Вологодской области хозяйничали Анфилофей и Кирил Едомские. Анфилофей вел свое хозяйство в деревне Наумовской (теперь центр Нижнеспасского сельсовета Тарногского района), здесь он силами своей семьи обрабатывал шесть десятин пашни и две десятины сенокосов. Кроме этого, он владел еще восемью деревнями: Васильевской (на Мине), Зайцевской, Ваневской, Мощелинской, Шеловской, Кузьминской, Шестаковской и Онаньевской в Нижнем Спасе. В этих деревнях стояло 17 домов, в которых жили 27 зависимых от Анфилофея крестьян. Они обрабатывали 88,5 четей пашни, косили сенокосы на 220 копен сена, Анфилофею принадлежало еще 72 чети* лесов.

Абрам и Кирил в сотной, кроме фамилии Едомские, названы отчеством Гостевы дети[8]. Они владели девятью Спасскими деревнями: Онтипинской, Ильинской, Софоновской, Якинской, Кочергинской, Рыкаловской, Омельяновской, Морочевской и Ведерниковской с 11 жилыми дворами и таким же числом крестьянских семей. За ними числились также три пустоши: Едувинская, Чертоковская и Нероновская, 98,5 четей пашни, сенокосы на 220 копен* и 75 четей леса.

Материальное положение братьев Едомских было далеко не одинаковым. Герасим, Анфилофей, Абрам и Кирил, судя по всему, - люди с достатком; Федор, Василий и Григорий – победнее. Это видно из того, какие суммы налогов им приходилось платить в государеву казну: Герасим платил 23 рубля 17 алтын* 1 деньгу*; в год, Анфилофей - 18 руб. 11 алт. 2 деньги; Абрам с Кирилом - 17 руб. 31 алт. 5 денег; Федор - 4 руб. 21 алт. 4 деньги; Василий - 2 руб. 28 алт. 1 деньгу; Григорий - 1 рубль 18 алтын 2 деньги. Вотчины двух последних братьев были разорены польско-литовскими интервентами, а от своих богатых братьев помощи они получили, по-видимому, мало. В XVIII веке некогда богатый и знатный род Едемских постепенно оскудел в результате деления их вотчин между многочисленными наследниками, и они стали простыми тяглыми крестьянами, своим трудом добывающими нелегкий хлеб.

Помимо своеземцев Едомских, в XVII веке в Кокшеньге жили также несколько житьих людей. Термин житьи стал к этому времени только лишь данью давней новгородской традиции. Быть житьим считалось престижным, поскольку само это выражение - житьи люди имело значение «люди достаточно богатые», «зажиточные». В документах ХVII века это слово мне встретилось лишь однажды - в явке 1612 года. В ней упомянуты четыре «житьи»*: Яков Зыков, Мишка Корела, Замятия Семенов, по прозвищу Палтас, и Исак Самылов. Все они оказались должниками местного ростовщика, бывшего выборного судейки Ромашевского стана Семена Федорова Турыгина. У последнего в 1612 году сгорела деревня Жилковская в Ваймеже, огонь уничтожил долговые бумаги, среди которых сгорели «кабала на Якова Зыкова, житья, в дву рубли, да кабала на Мишку на Корелу в рубле, житья на Емецком… да кабала на Замятию на Семенова на Палтаса, житья, в 9 рублях, да кабала на Исака Семенова, житья, в 7 рублях»[9]. Их значительный достаток подтверждают довольно большие по тем временам суммы кредита, оказанного им Турыгиным.

К числу зажиточных крестьян XVII века можно в Кокшеньге отнести также Лихоманка Никитина сына Слободчикова, Гневана и Селивана Романовых детей из деревни Веригина, Васку и Иванка Еремеевых детей Малцевых. и Иванка Юрьева сына Ансифорова, живших одним домом в деревне Игумновской, Незговора Дружинина[10] из деревни Обманщиковской и других. Самым богатым человеком в те годы слыл в Кокшеньге Яков Григорьев сын Невзоров, по прозвищу Бусорман, из деревни Чугунихи (Верховье). О нем и через двести лет ходили легенды. Говорили, что он купил колокола на все семнадцать церквей Кокшеньги. Было ли это на самом деле, не ясно, однако на колокольне церкви в Верховском погосте действительно в свое время висел колокол с надписью: «Лета 7161 (1653) марта в седьмой день при государе Алексее Михайловиче... купил сей колокол в Москве и положил в Верховское к церквам Рождества Богородицы и святителю Николе и святым Флору и Лавру и Пятнице в казну тое же Иаков Григорьев сын Невзоров зовью Бусорман да жена его Марина Офонасьева дочь по своих детей и родителей своих на поминание. А подписывал (а)з кузнец Лаврентий Архипов» [11].

 

«Сильные люди»

Путь к богатству во все времена не всегда был честным. Кокшеньгские явки XVII века пестрят случаями захвата сильными людьми земли и урожая у более слабых. Сильные люди часто не отдавали заложенных вещей, товаров и денег, оставленных у них на хранение. Иллюстрировать это можно такими примерами. Невер Дружинин сын Васильев в 1608 году после жатвы разрешил своему соседу сложить копну ржи на своей полосе в общее остожье, а позднее свозил эту копну, «100 суслонов по 20 снопов», к себе на овин. В 1629 году Иван Еремеев сын Мелцов, чтобы завладеть частью Бродового наволока у устья реки Тарноги, принадлежащего другим крестьянам, сколол зарубь на межной ели, подкопал эту ель и свалил в реку Кокшеньгу[12]. В 1633 году Томилко Иванов сын Гладково занял у своего соседа Давыда Ортемьева сына Яковлева два рубля с полтиной, в заклад оставил свою лошадь и трехлетнего быка. Когда подошел срок выплаты долга, Томилко дважды приходил к Давыду с деньгами, чтобы рассчитаться, но «тот Давыд учинился силен, тое закладной кабалы и того закладного скота... Томилку на выкуп не выдал» [13].

Сильные люди рассекают изгороди вокруг пашен соседей и пускают свой скот на чужие посевы, перекупают землю, набивая на нее цену, отнимают купчие грамоты и даже «вымучивают» их в буквальном смысле этого слова. Так, в 1646 году Друган Силин сын Потылицын, «поимав, вязал в Игумновской деревне, у Замятии Яковлева в избе», Левку Богданова из Верхнекокшеньгской волости, «по волосте по пирам связана возил и привез к товарищу своему к Василью Силину на Веригино, и тут Левку учали бить и мучить и вымучили у него купчую безденежно на его повытье*, на деревню и на братни Маманка копны, и Левка муки не мог перетерпить, купчую Другану да Василью дал, с муки и с тово насильства лежал на смертной постеле с Николина днидо Георгиева дня вешняго... и умре в Георгиев день, в вечру» [14].

 

Тяглые крестьяне

Тяглыми в прошлые века звали крестьян, имевших в личной собственности земельный надел - тягло, плативших за него царевы подати и отбывавших мирские тяготы. Тяглые крестьяне владели пахотными землями и сенокосами, отвоеванными у природы трудом их предков или ими самими. В их владениях находились также отдельные участки черного, то есть государственного, леса - охотничьи тропы, где они ловили пушных зверей и били лесную птицу. Лесные же пастбища (мирские поскотины), рыбные ловли в реках и озерах, дороги между деревнями и леший лес, расстилавшийся за осеком*, были «вопчими». «Вопчей лес царев и великого князя» разрешалось вырубать и на вырубках распахивать деревни «без делу», то есть без дележа на волостной сходке, «хто сколько может». Вновь освоенные участки становились до очередной переписи личной собственностью семьи, освоившей их.

Тяглые крестьяне, если они не были кабальными, зависимыми от кого-либо, считались номинально свободными, однако практически эта свобода ограничивалась миром. Государевы подати, мирские поборы и тяготы раскладывались администрацией чети первоначально на волость согласно предшествующей переписи. Волость являлась своеобразной крестьянской общиной. Волостной мир «розрубал» всю сумму налогов и тягот на отдельные дворы, но он же коллективно отвечал перед царем за своевременный и полный сбор этих налогов. Поэтому мир стремился закрепить «напрочно» каждого члена своей общины на его тягле. Тяглый крестьянин не имел права уходить из волости без согласия мира, так как в случае его выбытия из деревни волость сообща вынуждена была вносить его долю податей в царскую казну. Волость обычно требовала, чтобы покидавший деревню крестьянин находил на свой жеребей нового жильца. В 1497 году царь Иван III издал указ, по которому крестьянин мог уйти из деревни в другую волость или в иные места только в течение недели до Юрьева дня осеннего и недели после него (с 19 ноября по 1 декабря старого стиля), после завершения всех летне-осенних полевых работ и уплаты податей. А царь Василий Иванович Шуйский указом 9 марта 1607 года полностью запретил уход из общины, нельзя было покинуть свое тягло и в этот срок, отчего и возникла поговорка: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день».

 

Складники

Освоение новых земельных участков - новин - требовало на Севере огромных затрат человеческого труда. Крестьянская семья, в которой мало было работоспособных мужчин, не могла справиться с такими работами, и это приводило к созданию небольших временных трудовых артелей из людей, не являющихся родственниками, или сдвоенных семей, живших в одной избе. Их звали складниками, складчиками. Явки Тарнажского городка, на которые я не раз ссылался, содержат в себе документальный материал о большом числе таких складнических объединений в Кокшеньге XVI-XVII веков. Так, в 1595 году в деревне Демидовской (Шевденицы) жили два складника: Злоба Дмитриев и Лихоманко Никитин. Через десять лет в этой складчине участвует уже и третий крестьянин - Бессонко Жданов[15]. Деревня, в которой жили эти люди, и в наши дни носит неофициальное название Злобина, вероятно потому, что в конце концов Злоба Дмитриев стал единоличным хозяином коллективно освоенного участка (официально она «пишется» Демидовской).

Более крупным складническим объединением был союз четырех семей деревни Кузнецовской в Ромашеве: в 1606 году в нем состояли Селиванко и Петрушка Ивановы дети Кузнецовы; Иринка Назарова дочь - жена Григория Кузнецова; сын их Якунка Кузнецов; Иван и Васка Малцовы дети Онциферовы; Мелеха, Урод и Пятый Исаковы дети Ильины. При этом братья Малцовы не жили в этой деревне, а обрабатывали поля наездом из Усть-Уфтюгской волости[16]. В Шевденицкой волости, кроме Злобины-Демидовской, складниками обрабатывались также деревни Лукинская (она же Юрьевская), Тимошинская (Вахнева), Алферовская (Самуйловская) и ряд других. При этом почти все они до наших дней сохранили двойные названия - следы имен и прозвищ первых владельцев земли в этих деревнях.

Мне не удалось найти документы, которые сохранили бы условия объединения складников именно кокшеньгских деревень, но можно предположить, что они не отличались от условий, существовавших в Подвинье в XVII веке. О них же подробно пишет А. И. Копанев, серьезно исследовавший этот вопрос: «Складничество имущества и труда имело большое значение в крестьянском хозяйстве. Оно было краткосрочным, более длительным, но всегда предусматривалось его прекращение». Например, в 1602 году два крестьянина заключили договор, чтобы в течение десяти лет им составлять одну семью, «пить, есть вместе и платие и обувь держать в те срочные лета из вопчаго живота, и та нам деревня в те срочные лета пахать, сеять и орать вместе же заедино и в промыслы ходить и посылать из вопчаго живота»[17]. Складники договаривались и о разделе «по срочных летах», при этом деревня (пашня) делится по половинам. Складнической называлась, и семья, где мужчина был «призван в дом» вдовой, имевшей детей от первого мужа. О нем говорили, что он «пошел в животы», «стал домовиком». Термин домовик, животник, выражение идти в животы дожили в Кокшеньге до XX века.

Теперь нам трудно судить, как складывались взаимоотношения в массе складнических семей и групп, но анализ явок Тарнажского городка дает право утверждать, что во многих случаях они были далеки от идеала. Шла откровенная борьба за освоенную коллективно землю, принимавшая различные, чаще грубые, формы. Вот несколько конкретных примеров Кузьма Васильев сын Кротов и Незговор Борисов сын Попов (Шевденицкая волость) в 1605 году совместно «жгли новину и, выжегши, ту новину розделили повытно», то есть соответственно размерам основных своих пахотных угодий. Незговору доставшаяся ему доля показалась недостаточной, и он, Незговор, «после делу межи переклал по-своему», чем обидел своего складника Куземку. Куземка, встретившись с Незговором в августе на этой новине, упрекнул последнего: «На што ты, Незговор, меня невинно обидишь и межи перекладываешь?» В ответ на это Незговор избил Кузему так, что тот две недели не мог работать в поле. Кроме того, мстя за упрек, Незговор не пускает Куземку в его собственное гумно, ездит по Куземкиной полосе возле его двора, а «старую проездную дорогу в волость» запахал и угрожает своему складнику «всяческими недобрыми делами»[18].

Нечто похожее произошло в 1643 году в деревне Слудной (Шевденицы), где складники тоже не поладили. Их было шесть человек: Ивашка Никитин, Федор Трифанов, Есип Ларионов, Игнатий Ларионов, Яков Приданов и Илья Ионов. Они вместе «сикли... новину и выпрятали (очистили от пней.- А. У.) вместе ж, повытно и огород городили», но, когда дело дошло до дележа, пять участников этой складчины отказались выделить долю шестому - Ивашке Никитину. Они «с тое «новины» его «силно сослали», его долю засеяли, в следующем году «хлеб жито с тое земли сняли» и вновь отказались выделить Ивашке долю в этой новине[19]. Причина этого отказа неясна. Вероятно, Ивашка Никитин, по мнению своих сотоварищей, принимал недостаточное участие в разработке новины. В своей явке он об этом умалчивает, а выслушать другую сторону, к сожалению, уже невозможно.

 

Люди подневольные

Наиболее обездоленную часть жителей Кокшеньги XVI-XVH веков составляли люди подневольные: половники, захребетники, подворники, поденщики, домовницы и бобыли походячие.

Половники - это крестьяне-арендаторы, нанимавшиеся к богатому крестьянину или к волости на отдельный участок земли на определенный рядой* срок. Половников нанимали также и монастыри, о чем речь пойдет в одной из следующих глав. В явках Тарнажского городка есть три примера половнических договоров и их исполнения. Одна ряда оформлена порядной грамотой, две другие были устными, «перед Богом, без писма слово». Все они по-своему интересны, но мы ограничимся двумя примерами.

Пример первый. 24 марта 1605 года Осип Богдан Федоров сын порядился половничать у Федора Браги Иванова сына Вахнева в деревне Тимошинской Шевденицкой волости на четыре года. «А в порядной написано: тому Осипу яри сияти на всякий год по 7 мер, а сена ему на одну лошадь поставить мерных по 20 копен на год; а новины на всякой год насекать на меру ржаную, а колья, жердей, тычья усекати по сту, всего-то по триста на год, и огороды крепить по повытью, городити крепко, без потравы, и хмельник ему натыкати, разводити и щипати третью. Да по той же... порядной тому Осипу Богдану сделать зделья: на избу и на сарай шесть сороков (240) дертиц надрати, чем бы сгоже изба и сарай крыти, а крыти ему избу и сарай одним человеком»[20].

В этой порядной подробно перечислены работы, которые половник должен выполнить, но не указана плата за труд. Ее можно узнать из второго примера. В 1616 году Васка Иванов сын Харлов нанялся половником без порядной записи к Томилу Иванову сыну Гладково в деревню Слудную. Они с хозяином сняли урожай в 120 мер овса, из них 30 мер посевного материала сразу взял хозяин. Из оставшихся 90 мер Васке Харлову досталось 20 мер, то есть одна шестая часть урожая. Из урожая ржи «симяна вынимать» (то есть засыпать на хранение, создавая семенной фонд) - снова хозяину полностью, «а што Бог пошлет после симян, Васке ржи взять четвертая мера от Томила»[21]. Такая ряда была явным грабежом среди бела дня половник получал не половину, а одну четвертую и даже одну шестую часть урожая. И эксплуатировал крестьянина не барин-помещик, а свой же брат-мужик, зарождавшийся кулак.

Словом поденщик обозначали человека, лично свободного, но нанятого на разные работы с оплатой по числу проработанных дней, поденно. Поденщики, как правило, - люди бедные, вынужденные наниматься «ради хлеба и заработка». Работали они чаще в периоды сенокоса и уборки хлебов. Поденщики, нередко робкие и слабые физически, иногда оказывались обманутыми жадным и нахальным хозяином. Например, «Фетка Фефилов с сынишком своим робил» в 1626 году у Павла Юрьева «летнею порою поденно, и того найму... 12 алтын денег» Павел Юрьев ему не дал[22].

Аналогичное положение занимали в деревнях женщины-домовницы. Их нанимали обычно в те семьи, в которых некому было водиться с малыми детьми. Домовницы нянчились с детьми и сторожили подворье, хотя выполнять обязанности сторожа чужого добра не всегда удавалось. «Сильные люди», как довольно вежливо называли тогда нахалов, свободно хозяйничали в чужих домах и при домовннцах[23]. Так, в 1626 году Филипп Вячеславов сын Дружинин зашел «с товарищи» в дом долговицкого попа Ефима Аникеева, когда его не было дома, и «у домовницы... пиво силно учали имати и пити»[24]. Сторожили крестьянские дворы и старики-постояльцы, которых хозяин приютил «из милости», их звали подворниками. Тяжелых работ они не могли выполнять и ограничивались кое-какими делами на подворье

В отличие от слабосильных подворников захребетники обычно обладали хорошим здоровьем. Своего тягла у них не было, они работали на хозяйском жеребье* и заменяли нанявшего их крестьянина на «мирских» работах - на ремонте дорог, речных перевозах, засыпке мельничных за пруд и т п. Захребетники вербовались из местных бобылей походячих. Бобылями в старину называли тоже бестягольных (безземельных) крестьян, которые устраивались либо казаками (батраками) к зажиточным хлеборобам, либо находили приют в пустующих домах на церковных погостах и занимались каким-нибудь ремеслом. По данным переписи 1685 года, в кокшеньгских волостях насчитывалось подворников (с их детьми) 85 человек, а бобылей (тоже с детьми) – 63. К общему числу жителей Кокшеньги они составляли не более трех процентов, что говорит об относительной прочности хозяйств этого района.

 

При Петре I и после него

Указом Петра I от 18 декабря 1708 года Россия была разделена на восемь губерний, Важский уезд переименован в Важскую долю Архангелогородской губернии. Кокшеньгская четь осталась в прежнем составе: Спасский, Ромашевский и Кулойский станы, в них - 18 волостей и земли трех монастырей: Маркушевского, Никольского, Спасо-Печенгского и Зосимо-Савватиевской Дружининой пустыни. Каждый из трех станов имел свой центр обычно на церковном погосте. Административным центром Кокшеньгской чети был Ромашевский посад. Кроме судной избы, в Ромашеве в 1700 году построили четвертную земскую избу, в которой «заседали от народа выбранные земские бурмистры, кои судили все дела, собирали все доходы, состоя под начальством московской ратуши»[25].- Имелись также кружечный двор, то есть кабак («...а за питие с того кружечного двора прибыль собирают тое же Кокшенской четверти кабацкие бурмистры с целовальники, переменяясь на год»), и таможня - учреждение, в котором особые таможенные бурмистры собирали пошлину со всех привозимых в Кокшеньгу товаров. Таможенный ларёшный (казначей) вел счет деньгам и хранил их в обитом жестью ящике (ларе), а целовальники (присяжные) наблюдали за правильностью сборов. В начале XVIII в. в Ромашевском посаде стояли три церкви и десять жилых домов, три двора церковных причетников и семь, принадлежавших «оброчным людям». Были также торговые лавки и амбары с товаром и зерном. В конце июня ежегодно в Ромашеве проходила Петровская, а в конце ноября (обе по старому стилю) Введенская ярмарки.

Правление Петра I было ознаменовано бурными событиями: с 1700 по 1721 год Россия вела непрерывные войны со Швецией, известные под общим названием Северной войны. В начале ее по приказу Петра I выстроили две крепости: в устье Северной Двины - Новодвинскую цитадель и крепость Кронштадт на острове Котлин в Финском заливе. На Неве строилась новая столица - город Санкт-Петербург. К местам строек со всей России сгоняли работных людей. Северные волости слали своих крестьян в Архангельск «для земляных и других работ». В 1701 году царским указом требовалось направить в Архангельск по человеку и одной подводе от каждых пяти дворов: «А у всякого работника было бы по заступу, по керке, по лопате железной и, выбрав тех людей с теми заступы, и с керки, и с лопаты, и с подводы, и с их припасы… выслать в Шенкурской… И работных людей давать со всяким радением неотложно»[26]. За утайку, недоставку или промедление ослушников велено бить батогами, облагать большой пеней (штрафом) сверх налогов и даже казнить. В 1703 году было приказано по одному человеку с семи дворов с острыми и добротными топорами направить на строительство в Петербург. «А быть им, работным людям, у того государева дела полгода»[27]. За дезертирство и укрывательство бежавших с работ полагалось одно наказание - смертная казнь. Вместо умерших на стройке, бежавших или отработавших свой срок волость обязана была выставить новых людей.

Длительная война, строительство новой столицы и крепостей требовали много денег. Получить их феодальное государство могло лишь увеличивая старые налоги и вводя новые. Если в конце XVII века с двора взимался налог по одному рублю в год, то в 1711 году кокшеньгские крестьяне стали платить уже «по 4 рубли по 27 алтын по 4 денги з двора». В 1702 году было приказано собрать дополнительно «по рублю с двора на городовое строение крепости на Новой Двине», и в Шенкурскую земскую избу из кокшеньгских волостей доставлено 1827 рублей, которые «при отписи и отправлены в Архангельск к двинскому воеводе»[28]. Сумма эта точно соответствовала числу дворов, учтенных в Кокшеньге переписью населения 1685 года.

В 1704 году вводятся новые налоги: с мельниц, рыбных ловель, бань. В указе о налоге с бань, например, говорилось: «У всяких чинов людей, церковных причетников и крестьян, домовые бани у которых есть, переписать поимянному... и учинити книги, и по тем книгам учинити новой окладной оброк: с помещиков и вотчинников всякого чина людей и с причетников - по рублю, с крестьян - по пяти алтын с бани в год, и збирати те деньги по тому окладу повсягодно сполна»[29]. В архиве Ленинградского отделения Института истории Академии наук СССР хранится «Книга приходная Кокшенской четверти на 1711 год». В ней есть роспись этих налогов по всем восемнадцати кокшеньгским волостям. Итог этой росписи таков: ежегодно кокшары вносили в казну 129 руб. 4 алт. 5 3/4 деньги с рыбных ловель, 99 руб. 26 алт. 5 ден. с бань и 18 руб. 16 алт. 1 деньгу с мельниц, а всего налогов платили 5063 руб. 4 алт. 3 1/2 деньги[30]. На современный взгляд эта сумма не кажется большой, но по тем временам она была огромной, так как цены на продукты сельского хозяйства стояли низкие: хорошая рабочая лошадь стоила 6 рублей, туша говядины на городском рынке «тянула» около 2 рублей, баранья туша - копеек 50-60. Поэтому, чтобы рассчитаться ежегодно только с основными налогами, крестьянин должен был отдавать большую часть того, что могла вырастить и собрать его семья.

Кроме этого, усложнялась система косвенных налогов: для оформления особо важных документов ввели гербовую бумагу, за которую проситель платил дополнительно, «изобрели» новые поборы: померный (за взвешивание на весах), хомутейный, шапочный, сапожный, кожный (за право изготовлять хомуты, шить шапки, тачать сапоги, выделывать кожи), «подушной с извощиков», с постоялых дворов, «пролубной» (за пользование прорубями на реках), водопойный, трубный с печей (за постановку трубы над печью), привальный и отвальный (с судов, шедших по рекам), «со всякой купли и продажи». Даже бороды и те облагались налогом. Крестьянин у себя в волости носил бороду беспошлинно, однако при въезде в город и выезде из него платил за бороду по 2 деньги. Дворяне, чиновники и рядовое купечество, желавшее ходить с бородой, вносили в казну по 60 рублей, а купцы первой гильдии - по 100 рублей. После уплаты этого оброка им выдавалась медаль с надписью: «з бороды денги взяты»[31]. С каждой варки пива бралась явочная пошлина, со свадеб - купичпые и убрусные. Облагались «десятой деньгой» заработки деревенских батраков, плотников и бобылей. На плечи крестьян ложились также расходы на содержание земских властей-чиновников и приставов Шенкурской уездной палаты. Существовала также пошлина за земского дьячка - 50 копеек в год[32].

Все это вело к быстрому обнищанию населения Кокшеньги. Многие крестьяне не выдерживали налоговых тягот, покидали свои дворы и, несмотря на объявленные за это законом строгие меры наказания: от порки до смертной казни, - уходили в Сибирь, на Волгу, на Дон или прятались в непроходимых таежных дебрях. В 1710-1711 годах в Кокшеньгской чети проводилась очередная перепись населения, которая выявила безотрадную картину. Если по переписи 1685 года в кокшеньгских волостях числилось 1827 дворов, то к 1711 году их осталось только 938. Конкретную картину убыли населения можно увидеть на примере Ромашевской волости. «Переписная книга» 1711 года зафиксировала, что в 20 деревнях из 21, имевшейся в Ромашеве, есть опустевшие дворы. По одному пустому подворью было в деревнях Синюковской, Сверчковской, Оксеновской, Тимонинской; по два - в Федоровской, Петряевской, Пентусовской, Павловской, Самойловской, Антипинской, Любищевской и Горяевской. По три опустевших двора было в деревнях Григорьевской и Даниловской, по четыре - в Регишевской, Ожигинской и Погорелой (с пустошью Будринской). А в деревне Пигасовской из шести дворов обитаемым остался только один. В трех дворах все жильцы умерли, вероятно, с голоду, из двух других «Василей Иванов съехал в сибирские городы, а Тимофей Филипов збрел в мир безвестно». И шесть деревень-однодворок запустели полностью: Старое Игунино, Головинская, Федосьевская, Емельяновская, Матюшинская и Кузьминская[33].

Даже на Ромашевском посаде из 10 дворов, существовавших в конце XVII века, к 1711 году шесть запустели: «На погосте оброчных дворов один, три - погоских жителей, итого 4 двора. Людей в них оприч попа 10 человек, в том числе... дьячек, пономарь, а они поповы дети; увечных один, нищей один, а им годы не писаны. А достальные 2 человека ниже десяти лет. И против переписных книг 186-го (1678) году убыло 6 дворов оброчных погоских жителей. Людей убыло 13 человек»[34]. Подводя итоги переписи 1711 года по волости, бурмистр Михаило Попов записал: «Да в 22 деревнях на старых тяглах... 43 (двора) да новопоселенный один, итого 44 двора крестьянских. Людей в них 125 человек, в том числе... старых осмь и слепых 11, итого 19 человек... и против переписных книг 186-го году в Ромашевской волости убыло 38 дворов крестьянских... людей убыло ж 108 человек»[35]. В целом в Кокшеньге к 1711 году осталось немногим более 3500 человек вместо 10000, живших здесь в конце XVII века.

Чтобы остановить массовое бегство крестьян, правительство Петра I усилило полицейский надзор за ними. Запрещена была продажа недвижимого имущества, строго регламентировались поездки крестьян за пределы волости. В 1709 году канцелярия архангелогородского губернатора выслала в уезды пространную «Инструкцию бурмистрам, соцким и десяцким», в которой говорилось: «Велено Важского уезду всех четвертей и Устьянских волостей в станех и волостях выборным десяцким во своих десятках... осмотрение иметь и чинить по статьям: первое - знать десяцкому, хто имяны в ево десятке крестьяне и у них дети и что под кем тягла и почем хто платит, каких годовых податей и сверх пашни чем промышляет; второе — крестьянам приказывать, чтобы они и их дети без их ведома, кроме тутошных деревенских нужд, не отъезжали и не отлучались. А которые для отлучения возымеют нужду, и они б сказывали, куды и для какова дела и на сколькое время хто идет или едет. А десяцкому в срочное число к ним приходить и освидетельствовать, в срочное число тот отпущеной в дом свой приехал или пришол... Смотреть накрепко, чтоб крестьяне во всех волостях и во всех десятках тяглые свои жеребьи хлебом насевали, а в пусто их не метали. А буде который крестьянин тяглого жеребья не орал и насевать не хочет, при мирских людях чинить наказание, сняв рубахи, бить батоги нещадно»[36].

Во второй половине XVIII века, более спокойной, чем первая, начался новый и довольно быстрый прирост населения. Верховажский краевед М. Н. Мясников писал, что в 1798 году «в кокшенгских волостях... удельных крестьян мужеского пола 9003 души»[37]. Следовательно, общее число жителей приблизилось к 19000 и по сравнению с 1711 годом увеличилось более чем в пять раз.

Во второй половине XVIII века новшеством для кокшаров стало появление в наших местах картофеля. В 1765 году «из Правительствующего Сената и от архангелогородского губернатора Головцына в Важскую воеводскую канцелярию присланы при наставлении земляные яблоки, или картофель, которые в первый год разведены при самой канцелярии, потом посланы во все четверти для населения»[38]. Слово картофель звучало для кокшаров необычно, поэтому за ним надолго закрепилось название земляные яблоки, и даже автор этих строк в детстве, в двадцатые годы XX века, будучи подростком, слышал довольно часто, как бабушка, изготовив картофельное пюре, звала семью к столу «ись яблунишницу». Иноземные «земляные яблоки» вызывали у неграмотных и суеверных кокшаров недоверие и страх, и очень немногие из них и то не сразу решались «опоганить» землю в своем огороде выращиванием этого незнакомого клубнеплода. Даже через девяносто лет голова Спасского приказа В. Т. Попов констатировал: «Картофель, который здесь нередко называют яблоками, потребляют вареный, но садят его в небольших количествах»[39]. Лишь в 4О-е годы XX века народ понял по-настоящему значение картофеля и назвал его вторым хлебом.

В XVIII же веке к русской репе прибавилась еще иноземная брюква, которую в народе прозвали галанка, поскольку семена ее завезены в Россию из Голландии, из города Брюгге. Брюква крупнее и вкуснее репы, и ее в отличие от картофеля кокшары признали быстро и стали довольно много садить.

Во второй половине XVIII и в XIX веке Кокшеньгу затрагивали административные перетряски. В 1757 году Важская доля была разделена на две половины: Шенкурскую и Верховажскую. Кокшеньга отошла к Верховажской.

В 1780 году было образовано Вологодское наместничество в составе трех провинций: Архангельской, Вологодской и Велико-Устюгской. В эти провинции вошли 19 уездов, в том числе Вельский. Из Верховажского посада центр переместился в Вельск, получивший статус города. Кокшеньга оказалась в Вельском уезде Вологодской провинции. В 1796 году создается Вологодская губерния из 12 уездов. Станы переименовываются в приказы. Через два года Кулойский приказ был отделен от Кокшеньги и оставлен в Вельском уезде, а Кокшеньга в составе Спасского, Ромашевского и вновь созданного Верховского приказов передана в Тотемский уезд Вологодской губернии.

В 1808 году распоряжением департамента уделов Кокшеньга из ведения Архангелогородской удельной экспедиции передана в управление Вологодской удельной конторы. Вместо трех сельских приказов в Кокшеньге образовано два приказа: Спасский с центром в деревне Никифоровской, примыкавшей к Спасскому погосту, и Шевденицкий, правление которого находилось в деревне Игумновской. С того времени Ромашевский посад потерял свое былое значение и постепенно захирел, превратившись в обыкновенный церковный погост. Число волостей, входящих в состав Кокшеньги, в разные годы менялось. Так, М. Н. Мясников, говоря о начале XIX века, называет 15, К. Свистунов в 1847 году - 16, В. Т. Попов через десять лет после него насчитывает уже 17 волостей.

В связи с земской реформой 1870-х годов приказы переименованы в волости, а бывшие волости - в сельские общества. Спасская волость включала в свой состав Верховское, Поцкое, Заборское, Лохотское, Спасское Верхнее, Спасское Нижнее, Едемское, Минское и Заячерицкое сельские общества; Шевденицкая - Ромашевское, Ваймежское, Долговицкое, Шевденицкое, Шебенгское, Озерецкое, Верхнекокшеньгское и Илезское сельские общества. Неизменно росло и число жителей Кокшеньги. Вот несколько цифр: 1832 год - 20244 чел., 1850 год - 22916 чел., 1881 год - 28802 чел., 1903 год - 34959 человек. В 1859 году в Кокшеньге (в границах теперешнего Тарногского района Вологодской области) было 325 удельных деревень, 30 деревень казенных и в 6 населенных пунктах жили служители культа. Удельных крестьян числилось 2963 двора, казенных – 356.

 

Правдоискатель из Поцы

Из Вельской удельной конторы ежегодно приезжали в Кокшеньгу за податями удельные депутаты. Они рассылали по деревням должностных лиц из приказов и добровольных сборщиков из числа грамотных крестьян. Пользуясь тем, что большинство жителей Кокшеньги было неграмотно, сборщики взыскивали с хлеборобов суммы в три-четыре раза большие, чем этого требовал департамент уделов. Никаких квитанций или других документов налогоплательщики не получали. Обворовывание крестьян длилось десятилетиями до тех пор, пока один из них не решился «найти правду». Таким правдоискателем стал крестьянин деревни Боярской (1-й Карелинской) Поцкой волости Дмитрий Михайлович Гамиловский[40].

Родился Дмитрий Михайлович в начале 80-х гг XVIII века. Выучившись грамоте у местного дьячка, он пристрастился к чтению. Прямой, правдивый и смелый человек, Д. М. Гамиловский завоевал большой авторитет у своих земляков, которые прозвали его Звездой. Когда ему исполнилось сорок лет, он был избран заседателем Спасского приказа от Поцкой волости. Там он вскоре заметил большие злоупотребления чиновников и, возмущенный, стал разъяснять крестьянам, что денег с них берут много больше, чем положено. В 1822 году на большом крестьянском сходе Гамиловского единодушно избрали головой Спасского приказа, но управляющий Вельской удельной конторой Готовцев не утвердил его в этой должности. Тогда Гамиловский сложил с себя полномочия приказного заседателя, пешком отправился в Вологду, где добился приема у губернатора и подал ему жалобу. В ней он подробно описал все злоупотребления должностных лиц. Губернатор переслал эту жалобу в Вельск Готовцеву. Управляющий немедленно выехал в Спас и потребовал от Гамиловского признать, что жалоба ложная. Последний наотрез отказался выполнить требование управляющего. Рассерженный Готовцев приказал созвать крестьянский сход и пытался убедить мужиков, что никакого перебора податей нет. Но крестьяне заспорили с ним, называя конкретные суммы, взятые сборщиками с них. Поднялся шум, крики. Управляющему наговорили много дерзостей, и он вынужден был убраться восвояси. Вернувшись в Вельск, Готовцев сообщил губернатору, будто в Спасе возник бунт, организатором которого явился «жалобщик Гамиловский». Из Вологды в Поцу прислали отряд солдат для ареста «бунтовщика», но он, предупрежденный об этом, скрылся. Найти его не могли, и солдаты вернулись ни с чем.

Вероятно, местным властям приказано было выследить Гамиловского, но сделать это они не могли, так как крестьяне всей Кокшеньги сочувствовали «бунтовщику» и скрывали его. Три года Д. М. Гамиловский находился на нелегальном положении. Причем он не просто прятался от властей, а тайно собирал по всей Кокшеньге сходы, на которых записывал все жалобы крестьян. Поздней осенью 1826 года Гамиловский пешком ушел в Петербург и там подал жалобу в Правительствующий Сенат с приложением приговоров (решений) этих тайных крестьянских сходов. Его тут же арестовали и под конвоем отправили домой. Но факты, изложенные в жалобе, были настолько вопиющи, что Сенат вынес решение о проведении срочной ревизии в Кокшеньге. Вероятно, такая оперативность медлительного обычно Сената объясняется тем, что речь шла о хищении денег, собираемых с крестьян. Эти деньги по закону принадлежали императорской семье. А император Николай I, годом раньше вступивший на престол, слыл человеком крутого нрава. Сенаторы побоялись положить такую жалобу «в долгий ящик». Создали специальную комиссию во главе с сенатором Иваном Саввичем Горголи, известным своей свирепостью. (Это о нем юный А. С. Пушкин в 1818 году писал в стихотворении «Noel» как о человеке, попирающем «все права людей»). В комиссию из пяти человек вошел также известный общественный деятель того времени, писатель, автор историко-патриотических пьес и мемуаров Сергей Николаевич Глинка.

В январе 1827 года комиссия отправилась в путь. Можно представить, как мчались тройки с чиновниками по наезженной дороге от Петербурга к Вологде и от Вологды до Тотьмы. В Тотьме их ждала остановка. Дальше путь пролегал по дремучей тайге, где узкая зимняя дорога петляла между вековыми соснами и елями. Для ревизоров изготовили специальные повозки - скачки, представляющие собой длинные деревянные ящики, поставленные на дровни. Обоз из семи таких повозок, запряженных цугом, под охраной конных гвардейцев, поспешая, насколько это было возможно, двинулся из Тотьмы в Кокшеньгу. Ехали сначала в Верховье, а затем в центр Шевденицкого приказа - деревню Игумновскую. В «мятежный» Спас сенатор почему-то не поехал. Как велась ревизия, кого вызывал сенатор Горголи для допросов, что ему говорили, это неизвестно. Следствие длилось три месяца. 25 марта 1827 года «ревизия» покинула пределы Кокшеньги. Никто из удельных чиновников не был снят с должности и наказан. А вот Д. М. Гамиловского приказали арестовать и отправить в ссылку. Четыре вооруженных конвоира повезли его в Вологду. Где-то около города Кадникова он, воспользовавшись оплошностью своих стражей, уехал от них и скрылся, бросив загнанную лошадь. Поиски сбежавшего «мятежника» ничего не дали.

Спустя некоторое время Гамиловский оказался в Петербурге и при содействии какого-то купца сумел подать новую жалобу непосредственно в царскую канцелярию. В ней он писал о том, что сенатор Горголи не принял никаких мер к виновным и те продолжают грабить удельных крестьян, а также просил отменить приказ сенатора о ссылке его, Гамиловского. На этот раз канцелярская улита ползла очень медленно. Решения по жалобе пришлось ждать чуть ли не пять лет. Где жил и что делал, как зарабатывал себе на хлеб кокшеньгский правдоискатель, никто теперь не знает. Вернее всего, он жил у доброхота-купца. Домой прийти ему без царского разрешения было нельзя. Он числился беглым ссыльным. Наконец в 1833 году Сенат вынес решение по жалобе Гамиловского. Ему разрешили вернуться в родные края, что он и сделал незамедлительно. В Кокшеньгу же направили вооруженную команду «для экзекуции». Более шестидесяти чиновников Вельской удельной конторы были сняты с должностей без права поступать на какую-либо государственную службу и более ста крестьян, участвовавших в сборе податей, жестоко наказаны плетьми. Подати же приказали собирать по табелям, объявленным заранее, не больше пяти рублей с души. Результаты этой «экзекуции» произвели сильное впечатление на жителей Кокшеньги. Много десятилетий ходили в народе рассказы «о деле Гамиловского», передававшиеся из поколения в поколение.

Д. М. Гамиловский, придя после долголетней отлучки домой, занялся восстановлением своего захиревшего хозяйства. Жена его за эти годы до времени постарела, а дети еще не совсем выросли, и поля оставались большей частью непахаными, сенокосы зарастали кустарником. Тут уж было не до «мятежей». К тому же удельная контора, прислала ему бумагу со строгим приказом никаких жалоб больше не писать. Однако неспокойный характер заставил Гамиловского нарушить этот запрет. Спустя несколько лет стали «не по праву» сдавать в солдаты одного из родственников его, женатого крестьянина Лагунова, и Гамиловский отправился с ним в Вельск, чтобы доказать чиновникам незаконность их действий. В те времена не было всеобщей обязательной воинской службы для мужчин. В армию «сдавали» двух-трех юношей с сельского общества. Призыв молодого крестьянина на военную службу являлся страшным ударом по его семье, так как в армии он должен был находиться не два-три года, как теперь, а четверть века. В Вельске Гамиловский добился справедливости. Лагунова освободили от солдатчины, но сам ходатай пропал без вести. То ли его арестовали и отправили в Сибирь, то ли убили на месте и «концы в воду»[41] Скорее, пожалуй, второе, так как точивших, как говорят, зубы на него было предостаточно, и многие из потерпевших при экзекуции могли пойти на это.

 

Земельная реформа в удельной деревне

Зарождение капитализма в России и крестьянские волнения первой половины XIX века заставили царское правительство провести освобождение крестьян от крепостной зависимости. Путешествуя по северным губерниям, в которых значительные площади земли и лесов входили в царский удел, император Александр II решил показать личный пример помещикам, объявив своих крестьян свободными. Плывя на пароходе «Гремячий» по Белому морю, он 20 июня 1858 года подписал указ «О предоставлении личных и имущественных прав удельным крестьянам». С этого момента они объявлялись свободными, но вся земля и леса оставались за удельным ведомством. Лишь через пять лет, в 1863 году, появилось «Положение о крестьянах, водворенных на землях государевых, дворцовых, удельных», которое определило порядок передачи части удельных владений в руки крестьян

Согласно этому Положению, крестьяне обязаны были выкупать передаваемые им земли. В состав надела, подлежащего выкупу, включались лишь удобные пашенные и сенокосные земли. Размер выкупных платежей зависел от того оброка, который крестьяне платили до реформы. Так, если ежегодный оброк с его тягла составлял 10 рублей, то общая сумма платы за надел равнялась 167 рублям. Такую сумму внести сразу могли лишь самые богатые крестьяне. Остальным же разрешалось платить выкупные деньги в рассрочку в течение 49 лет, при этом начисляли 6 процентов годовых. В таком случае крестьянская семья вместо 167 рублей за эти 49 лет должна была выплатить царю 490 рублей. Таким образом, «освобождение» удельных крестьян было акцией, ничего практически не менявшей в их жизни к лучшему.

Размер получаемого крестьянином земельного надела и сумма выкупных платежей записывались в специальную уставную грамоту, которую крестьянин должен был подписать. На составление и вручение этих грамот отводилось два года, но на практике эта процедура затянулась на целых два десятилетия, так как большинство крестьян стали отказываться от подписания их.

Закон «О поземельном устройстве государственных (казенных) крестьян», которые тоже были в ряде волостей Кокшеньги, утвержден 24 ноября 1866 года, но выдача так называемых владенных записей затянулась на полвека, да так и не была полностью осуществлена. Все земельные законы царей отменил «Декрет о земле», принятый 25 октября 1917 года Вторым Всероссийским съездом Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

В 1868 году была введена плата за охоту в казенных лесах. В 1870 году стала платной пастьба скота, а с 1871 года и разведение пчел. Все леса остались во владении казны или удельного ведомства. Местным казенным палатам было предписано взимать с крестьян плату за сбор ягод и грибов. Еще более жестко был нормирован отпуск леса из них. Контора управляющего 17-м Кокшеньгским удельным лесным имением находилась в деревне Никифоровской в Верхнем Спасе. Управляющим конторой в начале XX века был некто М. Коринтели, из грузинских дворян. Лесничим, ведавшим казенными лесами, перед революциями 1917 года служил один из потомков княжеского рода Волконских. Его контора, была в деревне Игумновской.

Реформы 1850-1870 годов мало изменили характер производства и быт жителей Кокшеньги, хотя кое в чем изменения были все же заметны[42].

 

В ПОТЕ ЛИЦА СВОЕГО

Кокшеньгское земледелие

Начало земледелия в Кокшеньге относится, по-видимому, к ХIIIII векам. Вероятно, еще чудь заволочская, в частности меря, пришедшая из земледельческой зоны, начинала заниматься им, не бросая охоту и рыболовство. На это указывает один из кокшеньгских топонимов - название гнезда деревень Пёлтасы, о котором я упоминал уже в первой главе книги. Слово это сродни финскому pelto - «поле». Но то было примитивное земледелие. По-настоящему им занялись русские поселенцы: в XIII веке - «низовские», ростово-суздальцы, в XIV веке - новгородцы.

Им пришлось начинать с расчистки земельных участков из-под леса. Врубаясь в вековую тайгу, наши предки толстые бревна использовали для постройки жилищ и хозяйственных строений, тонкие - для изгородей. Отрубленные от стволов сучья сжигались, зола становилась первым удобрением. Самой трудоемкой работой было выпрятывание - выкорчевывание пней на вырубках и выдирание толстых корней из будущей пашни. Очищенная таким образом площадь получала название деревни. Этот термин первоначально хранил в себе смысл слов «драть» и «деревья». Он в значении «пахотная земля» встречается и в XVII веке. На краю деревни смерд строил избу, скотный двор, амбар, и возникал починок, получавший название по имени или прозвищу его хозяина. В XIIIXV веках большинство кокшеньгских населенных пунктов представляло собой именно такие однодворные починки. Лишь в XVI-XVII веках они стали расти, и постепенно термин деревня стал обозначать не пашню, а населенный пункт из нескольких изб.

Поколение за поколением кокшеньгские землепашцы расчищали от леса все большие площади под посевы зерновых и сенокосы, создавали своеобразную технологию земледелия на северных подзолах и супесках. Она очень медленно изменялась и в основных чертах сохранилась до XIX века. Ей соответствовали и орудия труда.

Вся земля, пригодная для земледелия, как и в предыдущие столетия, числилась в XIX веке за деревенской общиной. Хозяйство же велось единоличное, поэтому за каждым крестьянским двором числился отдельный участок в поле, на сенокосном лугу - паволоке и в запольках. Полевая земля делилась между хозяйствами на полосы. Размер и количество этих полос определялось числом душ (мужчин всех возрастов: от ребенка до старика), зарегистрированных последней переписью (ревизией) населения. Количество душ в отдельных хозяйствах колебалось от полдуши до трех душ. Более крупные наделы были редкостью. Мелкие наделы (в полдуши) образовывались, если отец делил землю между сыновьями. Остальные же хозяйства деревни при этом не затрагивались, делился лишь отцовский надел. Деревенская община не прибавляла пахотной земли вновь образовавшейся семье. Новая семья сама должна была выпрятатъ новину в лесу, если пашни ей досталось мало. Были в деревнях и совсем безземельные крестьяне - бобыли.

Одному и тому же хозяйству полосы в поле нарезались не в одном месте, а в разных частях его, так как почвенные условия там были разные. Из-за этого возникала чересполосица. Между полосами пропахивались борозды, между участками, принадлежавшими разным хозяйствам, оставляли межи - узкие непаханые бровки, летом зараставшие сорняками. На концах полос вбивались тычки с пятнами. Пятна представляли собой зарубки разной формы на этих тычках.: три прямые зарубки или две прямые и одна косая и т. д. Они заменяли имя и фамилию владельца полосы, который часто был неграмотен и не мог написать их на своей тычке. Пятна, присвоенные хозяйству, не менялись десятилетиями и передавались из поколения в поколение. Эти же пятна крестьянин вырубал и на жердях, используемых в изгороди, которую ставили вокруг поля сообща, но каждый у своих полос.

Периодически, раз в пять-шесть лет, полевая земля подвергалась переделу. Меряли землю колами длиной в сажень. На каждую душу причиталось определенное число колов, зависящее от размера поля и количества душ в деревне. Каждый раз передел земли волновал деревню, так как крестьяне боялись, что новый надел им достанется на участке поля с более плохой почвой. И хотя участки получали по жеребью, нередко возникали ссоры и даже драки. Получив новый участок, крестьянин переставлял тычки со своими пятнами на него. Хозяйства в две души считались исправными,  в три души - богатыми. Последние, как правило, держали батраков (казаков) или устраивали многолюдные помочи* в период задирания целины, возки навоза, сенокоса и уборки урожая. Малоземельные крестьяне с наделами в полдуши или в одну душу и большим числом едоков в семье еле-еле сводили концы с концами. Нередко из таких малоземельных хозяйств зимой один-два человека уходили или уезжали на лошади в дальние волости или в соседние хлебные уезды, например, в Никольский, просить милостыню. За два-три зимних месяца они в чужих краях прокармливались сами, кормили даровым сеном свою лошадь и к весне привозили домой воз сухарей.

На полевых участках, как и в прошлые века, повсеместно господствовало трехполье: первое поле - пар, второе - озимая рожь и на части его яровая пшеница и ячмень, третье - овес, лен, горох. В запольках сеяли тоже овес. Лен возделывался и на подсеках, новинах.

Удобряли землю только навозом. Торф в качестве удобрения кокшары тогда не использовали, а о минеральных смесях и не слыхали. Навоза же было больше в тех хозяйствах, которые имели большой надел и могли держать больше скота. Навоз возили на двухколесных телегах-навозницах. Его накидывали на телегу из хлева деревянными вилами с двумя рожками, на концы которых были надеты железные наконечники. Накидывание навоза на телегу - очень тяжелая работа, ее выполняли взрослые. Лошадью, запряженной в телегу, обычно правил подросток. В поле он с помощью деревянного крюка сбрасывал навоз на полосу в небольшие кучки. Перед самой пахотой удобрение разбрасывали по полосе.

Пахали поля деревянными сохами, орудием тяжелым и для пахаря, и для коня. Однако у сохи есть и положительное качество: она не зарывала глубоко тонкий гумусный слой небогатой кокшеньгской почвы. Соха изготовлялась самими крестьянами. Основная ее часть - рассоха вытесывалась из комля толстой березы. На две ее половинки надевались железные ральники: на левую, более длинную, - резак (большой ральник), на правую - правик (малый ральник). Перед пахотой ральники нáдились, то есть оттягивались в кузнице, а источенные землей - наваривались. Ральники были самой ответственной частью сохи. Их ковали местные кузнецы из привезенных купцами железных слитков-плиток. Кузнецы, умевшие изготовлять ральники, надить и наваривать их, пользовались большим авторитетом среди крестьян. Рукоятки сохи - рогач делали тоже из березы. К нему крепились оглобли, в которые запрягали лошадь. Металлические плуги в Кокшеньге появились не ранее начала XX века и только у зажиточных крестьян.

Сеяли все культуры вручную. Для этого семена насыпали в лубяное лукошко - ситевуху, поддерживаемое широкой холщовой лентой, которую сеятель перекидывал через голову на левое плечо. Правой рукой он брал горсть зерна из лукошка и широким взмахом разбрасывал его по полосе. Шаг вперед - взмах рукой, и дождь семян, летящих полукругом, опускался на землю. Снова шаг, снова взмах, и так через все поле. Сеяли босиком или в лаптях, так ноги меньше мяли землю. Широкие полосы делили бороздами на более узкие загоны метра три шириной, что соответствовало ширине разброса семян при посеве. Длинные полосы делили на более короткие гоны из-за неодинакового состава почвы в разных концах поля. В паровом поле на песчаные гоны осенью высевали рожь, а глинистые оставляли под пшеницу или ячмень до весны. В конце XIX века к полевым гонам в ряде деревень стали прирезать пустынные гоны за счет сухих болот или запольков, вплотную прилегавших к полям. Все полосы в полях имели своеобразные характеристики: загуменные, пустотные, клинья и другие.

Слабой стороной кокшеньгского земледелия прошлого века было отсутствие очистки, сортирования и протравливания семян. Семена провеивались после обмолота примитивным способом, их подбрасывали на ветру деревянной лопатой, но при таком провеивании в составе семенного материала оставалось много семян сорняков. О протравливании же семян в Кокшеньге тогда вообще не имели понятия. В результате в посевах зерновых росло много ненужных и даже вредных растений. Кроме того, рожь и пшеница часто поражались головней и спорыньей - грибковыми заболеваниями, которые не только снижали урожайность, но, попадая в пищу, вызывали тяжелые заболевания.

Боронили вспаханную и засеянную пашню деревянными боронами-суковатками. Для их изготовления рубили молоденькие елочки с прочными сучками. Из таких елочек, расколотых вдоль, нарубали скамеечки с пятью-шестью сучками на каждой. Из десяти-двенадцати таких скамеечек вязали борону, к которой приделывали оглобли. Такая борона служила крестьянину два-три года. Боронование - легкая работа, и ее поручали подросткам, но и от них требовались определенные знания. Боронили не только вдоль по полосе, но и в других направлениях, чтобы по-настоящему закрыть семена землей и как следует взрыхлить почву.

Одновременно с полевым трехпольем и в. XIX веке существовала древняя запольная, подсечно-переложная система землепользования. Запольки, или пашни, освоенные крестьянами когда-то в «черном» лесу, считались их собственностью, не подлежащей переделу. На них господствовало двухполье: один год пашню засевали, на следующий год ей давали отдохнуть и обрабатывали как паровой участок. Весной ее перепахивали, перед сенокосом боронили, осенью снова пахали, однако навоза на нее не возили. Его часто  не хватало и на полевые полосы. В XX веке в некоторых волостях, например, в Маркуше, стали делить и запольки. Делили их «по жеребью», как и полевые наделы. Одолевало малоземелье. Иногда крестьянину, получившему в запольке каменистый участок или рядом с изгородью, идущей вдоль дороги, давали дополнительный батог па обиду. После снятия трех-четырех урожаев пашни запускались на много лет и становились перелогами. За несколько лет на них вырастал молодой лес-молодь, но, когда в пашенной земле появлялась нужда, его вырубали, порубочные остатки сжигали и вновь распахивали. Для этого чаще всего созывали «помочь» из родственников и соседей. Пахота среди пней и корней была тяжелой работой. Пахарям надо было иметь крепкие сохи, сильных и послушных коней, выносливые руки. Такую переложную пашню парили обычно два года. За это время мелкие корни деревьев сгнивали, пни лиственных пород, укрытые шапками из дерна, превращались в труху. На перелогах после их восстановления в первый год сеяли либо рожь, либо лен. В следующие годы на них рос овес. По площади переложные земли не уступали полевым наделам, а иногда и превосходили их.

Сбор зерна в полях не часто радовал земледельцев: рожь, ячмень, пшеница в хорошие годы давали урожай сам-четыре, сам-пять, овес - сам-три с десятины, то есть в три-пять раз больше, чем высевалось семян. В неурожайные годы кокшары получали зерна еще меньше, а на перелогах бывало и семян не собирали. Примерно три четверти посевных площадей, включая запольки, отводилось под посевы овса. Он был основной фуражной культурой, да и на продовольствие его в крестьянских семьях шло немало. Овес в больших количествах везли в города на продажу. Рожь занимала одну шестую часть полей, ячмень и пшеница - примерно по три процента пашни, горох и лен и того меньше. Картофель был не полевой, а огородной культурой, и сажали его по-прежнему немногие хозяева. Клевера, вики или какой-либо другой «травы» вообще не сеяли.

Во второй половине июня (по старому стилю), с Ивана Купалы, начинался сенокос, самая приятная, по деревенским меркам, работа. Старики заранее готовили на всю семью косы-литовки (горбушами в XIX веке в Кокшеньге уже не косили) и грабли, внимательно следили за погодой, чтобы вовремя начать сенокос. Сначала косили дальние лесные поляны, уходя туда не на одну ночь. Затем выходили на просторные приречные исады по берегам Кокшеньги, Уфтюги, Тарноги. Шли на косьбу рано утром, до восхода солнца, стремясь скосить как можно больше, пока не сошла с травы роса. Опытные косцы вели основные прокосы, подростки учились, обкашивая кусты. Роса сошла - коса ушла. В дело вступали грабли: трава быстро подсыхала под жаркими лучами летнего солнца. Ее ворошили, переворачивали, сбивали в валы. Под вечер подсохшее сено обваживали, то есть свозили со всех концов сенокосного поля в центр и складывали здесь в копны или зароды. Потом их обносили изгородью из жердей, чтобы скот, выпущенный на отаву, не добрался до сена. Я не пытаюсь передать тот эмоциональный подъем, ту радость и удовлетворенность, которые царили на лугу, ту многокрасочную пестроту и праздничность одежды, в которую наряжалась деревня, идя на сенокос. Все это прекрасно описано десятки раз многими талантливыми русскими писателями. Не мне с ними тягаться в этом деле. К Ильину дню сенокос обычно заканчивали.

Наиболее трудной и утомительной работой была уборка хлебов осенью - жатва, или жнитво по-кокшеньгски. Начиналась она в конце июля и длилась до сентября включительно. Рабочий день как и во время сенокоса начинался с восходом солнца и продолжался до позднего вечера. Все это время жнецы работали, не разгибая спины или ползая по полосе на коленях. Единственным инструментом в их руках был серп. Левой рукой жница или жнец захватывали горсть стеблей как можно ближе к земле и крепко сжимали их пальцами; правой рукой за эти стебли заводили серп и энергичным движением срезали растения. Из первого пучка делали вязку (не очень толстый жгут) и клали ее на полосу. Следующие пучки стеблей укладывали на эту вязку. Когда их накапливалось достаточно, вязку завязывали, и получался сноп. Двадцать снопов ржи собирали и ставили колосьями друг к другу, прикрывая суслон, как шапкой, последним снопом. Жатва - самая трудоемкая крестьянская работа - не случайно называлась страдой.

Трудоемкими были также сбор и обработка льна - теребление, очёс его головок с семенами, расстил тресты на луга под августовские росы, подъем его со стлищ, сортировка, сушка, мятье, изготовление кудели и ее прядение. Этой работы женщинам и девушкам хватало на всю осень и долгую зиму. Затем, когда пряжи становилось достаточно, хозяйки заправляли кросна - домашние ткацкие станки, и начиналось изготовление разнообразных, белых и цветных, льняных тканей. Эта работа приносила крестьянкам радость: с кросен они снимали полотно и холсты, из которых шили рубахи и сарафаны, ребячью и мужскую одежду.

Когда все хлеба убраны, снопы свезены к гумнам и заскирдованы, начинались сушка снопов в овинах и обмолот. Молотили на гумнах, разложив подсушенные снопы колосьями внутрь ряда на длинную глинобитную полосу на гумне - долонь. Два или три молотильщика вставали по бокам этой длинной полосы и, ударяя цепами по колосьям, выбивали из них спелое зерно. Из гумен к деревне неслись ритмичные перестуки: тук-тук, если молотили вдвоем; тук-тук-тук - при трех молотильщиках и тук-тук-тук-тук - при четырех. Молотьба - тоже нелегкая работа, но радостная для крестьянина. Ведь он наконец-то получал реальный результат своих долгих, в целый год, трудов. Если хлеба уродилось порядочно, молотили долго, почти до самой весны.

Не менее приятным для хлеборобов был и размол зерна на мельнице. В Кокшеньге было около сотни водяных мельниц на реках и речках. «Материалы оценки земель Вологодской губернии за 1903 год» сообщают, что профессией мельника в то время в Кокшеньге занимались 173 человека: 66 - в Заборской, 52 - в Спасской и 55 - в Шевденицкой волостях[1]. Были и ветряные мельницы, но немногочисленные. Производительность мельниц - 10-15 пудов (160-240 кг) муки в сутки. Выбор места для постройки мельничной плотины на реке требовал особых знаний и чутья. Люди, обладающие такими данными, назывались чертороями и вызывали уважение. При постройке мельницы крестьянину помогали родственники и соседи. За это мельник год или два молол их зерно бесплатно, с остальных же он брал за помол по 1-2 копейки деньгами или по 1-2 фунта муки с пуда размолотого зерна. Власти поощряли устройство мельниц, доходы с них не облагались налогами. Каждый год полая весенняя вода частично размывала мельничную плотину, и мельнику приходилось созывать помочь для новой засыпки плотины камнями и землей. На такую помочь крестьяне шли охотно, понимая, что мельница нужна каждому из них. У каждой мельницы строилась еще избушка. В ней отдыхал мельник и коротали время помельцы, дожидаясь своей очереди. Шел неторопливый обмен деревенскими новостями, мужики постарше рассказывали бывалыцины, незло шутили друг над другом или резались в карты. Вместо денег на кон ставили будущую муку, и бывали случаи, когда неудачным, но азартным игрокам нечего было везти с мельницы домой: весь помол они проигрывали.

Обычно на мельнице работал глава семьи, а дома дела вел его сын, изредка подменяя родителя. Некоторые мельники владели и кузнечным ремеслом, у таких при мельнице стояла кузница. Они попутно с основной работой изготовляли ральники к сохам, наконечники для навозных вил, чинили косы, зубили серпы. Это давало им дополнительный доход. Мельники часто умели плотничать, сами сооружали водосливные и «сухие» колеса, деревянные шестерни, песты для толчеи, а иные умели еще изготовлять жернова из диких валунов-песчаников. Работа эта требовала умения выбрать камень, терпения и сноровки при его обрубке и особой осторожности при пробивании ячеи - круглого отверстия в центре плоского, уже обработанного жернова. Требовалось и очень прочное стальное долото, которое мастеру приходилось не раз за время работы над жерновом закаливать в кузнице. Мельники вели между собой негласную конкуренцию, привлекая на свою мельницу новых помельцев доброжелательным приемом и качеством помола. Строили крытые дворы для лошадей, предоставляли помельцам самовар и посуду для чаепития и приготовления пищи. Работали даже ночами, если помельцев было много.

Помимо полевых участков земли и запольков имелись еще огороды. На них кокшары выращивали лук, галанку, редьку, капусту и одну-две грядки картофеля. Для капусты гряды часто возделывались в пойме реки, где почва содержала ил и вода была ближе. Об огурцах, помидорах, моркови, свекле местные жители и понятия не имели.

 

Животноводство 

Эта отрасль для Кокшеньги прошлого века была подсобной. Лошадей держали для пахоты и других хозяйственных работ, о них заботились, ими гордились. Коров же держали не столько для молока и мяса, сколько для того, чтобы в хозяйстве имелся навоз; их так и называли - «навозницами». В. Т. Попов в очерке «Описание Кокшеньги» (1857) сообщал: «Лошадей и рогатого скота в общей сложности хотя и достаточно для земледелия, но они мелкой породы; при этом покосы же в Кокшеньге скудные и сена недостаточно. Коров сеном никогда не кормят, а нередко и лошади по веснам едят сено пополам с соломой. Из мелкого скота держат овец и свиней. Из домашней птицы - одних кур. Пчеловодством никто не занимается»[2]. Средний годовой надой от одной коровы в большинстве кокшеньгских крестьянских хозяйств не превышал 400-500 литров.


К титульной странице
Вперед
Назад