Виктор Гюго
      Собор Парижской Богоматери
      изд. "Правда", Москва, 1988 г.
      OCR Палек, 1998 г.
      Содержание:
      Собор Парижской Богоматери
      ПРИМЕЧАНИЕ К ВОСЬМОМУ ИЗДАНИЮ
      Примечания
      ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНАЯ СПРАВКА
      Несколько лет тому назад, осматривая Собор Парижской Богоматери или, выражаясь точнее, обследуя его, автор этой книги обнаружил в темном закоулке одной из башен следующее начертанное на стене слово:
      'АМАГКН [1]
      Эти греческие буквы, потемневшие от времени и довольно глубоко врезанные в камень, некие свойственные готическому письму признаки, запечатленные в форме и расположении букв, как бы указывающие на то, что начертаны они были рукой человека средневековья, и в особенности мрачный и роковой смысл, в них заключавшийся, глубоко поразили автора.
      Он спрашивал себя, он старался постигнуть, чья страждущая душа не пожелала покинуть сей мир без того, чтобы не оставить на челе древней церкви этого стигмата преступлений или несчастья.
      Позже эту стену (я даже точно не припомню, какую именно) не то выскоблили, не то закрасили, и надпись исчезла. Именно так в течение вот уже двухсот лет поступают с чудесными церквами средневековья. Их увечат как угодно - и изнутри и снаружи. Священник их перекрашивает, архитектор скоблит; потом приходит народ и разрушает их.
      И вот ничего не осталось ни от таинственного слова, высеченного в стене сумрачной башни собора, ни от той неведомой судьбы, которую это слово так печально обозначало, - ничего, кроме хрупкого воспоминания, которое автор этой книги им посвящает. Несколько столетий тому назад исчез из числа живых человек, начертавший на стене это слово; исчезло со стены собора и само слово; быть может, исчезнет скоро с лица земли и сам собор.
      Это слово и породило настоящую книгу.
      Март 1831
      КНИГА ПЕРВАЯ
      I. Большая зала
      Триста сорок восемь лет шесть месяцев и девятнадцать дней тому назад парижане проснулись под перезвон всех колоколов, которые неистовствовали за тремя оградами: Сите, Университетской стороны и Города.
      Между тем день 6 января 1482 года отнюдь не являлся датой, о которой могла бы хранить память история. Ничего примечательного не было в событии, которое с самого утра привело в такое движение и колокола и горожан Парижа. Это не был ни штурм пикардийцев или бургундцев, ни процессия с мощами, ни бунт школяров, ни въезд "нашего грозного властелина короля", ни даже достойная внимания казнь воров и воровок на виселице по приговору парижской юстиции. Это не было также столь частое в XV веке прибытие какоголибо пестро разодетого и разукрашенного плюмажами иноземного посольства. Не прошло и двух дней, как последнее из них - это были фландрские послы, уполномоченные заключить брак между дофином и Маргаритой Фландрской, - вступило в Париж, к великой досаде кардинала Бурбонского, который, в угоду королю, должен был скрепя сердце принимать неотесанную толпу фламандских бургомистров и угощать их в своем Бурбонском дворце представлением "прекрасной моралитэ, шутливой сатиры и фарса", пока проливной дождь заливал его роскошные ковры, разостланные у входа во дворец.
      Тем событием, которое 6 января "взволновало всю парижскую чернь", - как говорит Жеан де Труа, - было празднество, объединявшее с незапамятных времен праздник Крещения с праздником шутов.
      В этот день на Гревской площади зажигались потешные огни, у Бракской часовни происходила церемония посадки майского деревца, в здании Дворца правосудия давалась мистерия. Об этом еще накануне возвестили при звуках труб на всех перекрестках глашатаи парижского прево, разодетые в щегольские полукафтанья из лилового камлота с большими белыми крестами на груди.
      Заперев двери домов и лавок, толпы горожан и горожанок с самого утра потянулись отовсюду к упомянутым местам. Одни решили отдать предпочтение потешным огням, другие - майскому дереву, третьи - мистерии. Впрочем, к чести исконного здравого смысла парижских зевак, следует признать, что большая часть толпы направилась к потешным огням, вполне уместным в это время года, другие - смотреть мистерию в хорошо защищенной от холода зале Дворца правосудия; а бедному, жалкому, еще не расцветшему майскому деревцу все любопытные единодушно предоставили зябнуть в одиночестве под январским небом, на кладбище Бракской часовни.
      Народ больше всего теснился в проходах Дворца правосудия, так как было известно, что прибывшие третьего дня фландрские послы намеревались присутствовать на представлении мистерии и на избрании папы шутов, которое также должно было состояться в большой зале Дворца.
      Нелегко было пробраться в этот день в большую залу, считавшуюся в то время самым обширным закрытым помещением на свете. (Правда, Соваль тогда еще не обмерил громадную залу в замке Монтаржи.) Запруженная народом площадь перед Дворцом правосудия представлялась зрителям, глядевшим на нее из окон, морем, куда пять или шесть улиц, подобно устьям рек, непрерывно извергали все новые потоки голов. Непрестанно возрастая, эти людские волны разбивались об углы домов, выступавшие то тут, то там, подобно высоким мысам в неправильном водоеме площади.
      Посредине высокого готического [2] фасада Дворца правосудия находилась главная лестница, по которой безостановочно поднимался и спускался людской поток; расколовшись ниже, на промежуточной площадке, надвое, он широкими волнами разливался по двум боковым спускам; эта главная лестница, как бы непрерывно струясь, сбегала на площадь, подобно водопаду, низвергающемуся в озеро. Крик, смех, топот ног производили страшный шум и гам. Время от времени этот шум и гам усиливался: течение, несшее толпу к главному крыльцу, поворачивало вспять и, крутясь, образовывало водовороты. Причиной тому были либо стрелок, давший комунибудь тумака, либо лягавшаяся лошадь начальника городской стражи, водворявшего порядок; эта милая традиция, завещанная парижским прево конетаблям, перешла от конетаблей по наследству к конной страже, а от нее к нынешней жандармерии Парижа.
      В дверях, в окнах, в слуховых оконцах, на крышах домов кишели тысячи благодушных, безмятежных и почтенных горожан, спокойно глазевших на Дворец, глазевших на толпу и ничего более не желавших, ибо многие парижане довольствуются зрелищем самих зрителей, и даже стена, за которой что-либо происходит, уже представляет для них предмет, достойный любопытства.
      Если бы нам, живущим в 1830 году, дано было мысленно вмешаться в толпу парижан XV века и, получая со всех сторон пинки, толчки, - прилагая крайние усилия, чтобы не упасть, проникнуть вместе с ней в обширную залу Дворца, казавшуюся в день 6 января 1482 года такой тесной, то зрелище, представившееся нашим глазам, не лишено было бы занимательности и очарования; нас окружили бы вещи столь старинные, что они для нас были бы полны новизны.
      Если читатель согласен, мы попытаемся хотя бы мысленно воссоздать то впечатление, которое он испытал бы, перешагнув вместе с нами порог обширной залы и очутившись среди толпы, одетой в хламиды, полукафтанья и безрукавки.
      Прежде всего мы были бы оглушены и ослеплены. Над нашими головами - двойной стрельчатый свод, отделанный деревянной резьбой, расписанный золотыми лилиями по лазурному полю; под ногами - пол, вымощенный белыми и черными мраморными плитами. В нескольких шагах от нас огромный столб, затем другой, третий - всего на протяжении залы семь таких столбов, служащих линией опоры для пяток двойного свода. Вокруг первых четырех столбов - лавочки торговцев, сверкающие стеклянными изделиями и мишурой; вокруг трех остальных - истертые дубовые скамьи, отполированные короткими широкими штанами тяжущихся и мантиями стряпчих. Кругом залы вдоль высоких стен, между дверьми, между окнами, между столбами - нескончаемая вереница изваяний королей Франции, начиная с Фарамонда: королей нерадивых, опустивших руки и потупивших очи, королей доблестных и воинственных, смело подъявших чело и руки к небесам. Далее, в высоких стрельчатых окнах - тысячецветные стекла; в широких дверных нишах - богатые, тончайшей резьбы двери; и все это - своды, столбы, стены, наличники окон, панели, двери, изваяния - сверху донизу покрыто великолепной голубой с золотом краской, успевшей к тому времени уже слегка потускнеть и почти совсем исчезнувшей под слоем пыли и паутины в 1549 году, когда дю Брель по традиции все еще восхищался ею.
      Теперь вообразите себе эту громадную продолговатую залу, освещенную сумеречным светом январского дня, заполоненную пестрой и шумной толпой, которая плывет по течению вдоль стен и вертится вокруг семи столбов, и вы получите смутное представление о той картине, любопытные подробности которой мы попытаемся обрисовать точнее.
      Несомненно, если бы Равальяк не убил Генриха IV, не было бы и документов о деле Равальяка, хранившихся в канцелярии Дворца правосудия; не было бы и сообщников Равальяка, заинтересованных в исчезновении этих документов; значит, не было бы и поджигателей, которым, за неимением лучшего средства, пришлось сжечь канцелярию, чтобы сжечь документы, и сжечь Дворец правосудия, чтобы сжечь канцелярию; следовательно, не было бы и пожара 1618 года. Все еще высился бы старинный Дворец с его старинной залой, и я мог бы сказать читателю: "Пойдите, полюбуйтесь на нее"; таким образом, мы были бы избавлены: я - от описания этой залы, а читатель - от чтения сего посредственного описания. Это подтверждает новую истину, что последствия великих событий неисчислимы.
      Весьма возможно, впрочем, что у Равальяка никаких сообщников не было, а если, случайно, они у него и оказались, то могли быть совершенно непричастны к пожару 1618 года. Существуют еще два других весьма правдоподобных объяснения. Во-первых, огромная пылающая звезда, шириною в фут, длиною в локоть, свалившаяся, как всем известно, с неба 7 марта после полуночи на крышу Дворца правосудия; во-вторых, четверостишие Теофиля:
      Да, шутка скверная была,
      Когда сама богиня Права,
      Съев пряных кушаний немало,
      Себе все небо обожгла [3]
      Но, как бы ни думать об этом тройном - политическом, метеорологическом и поэтическом - толковании, прискорбный факт пожара остается несомненным. По милости этой катастрофы, в особенности по милости всевозможных последовательных реставраций, уничтоживших то, что пощадило пламя, немногое уцелело ныне от этой первой обители королей Франции, от этого Дворца, более древнего, чем Лувр, настолько древнего уже в царствование короля Филиппа Красивого, что в нем искали следов великолепных построек, воздвигнутых королем Робером и описанных Эльгальдусом.
      Исчезло почти все. Что сталось с кабинетом, в котором Людовик Святой "завершил свой брак"? Где тот сад, в котором он, "одетый в камлотовую тунику, грубого сукна безрукавку и плащ, свисавший до черных сандалий", возлежа вместе с Жуанвилем на коврах, вершил правосудие? Где покои императора Сигизмунда? Карла IV? Иоанна Безземельного? Где то крыльцо, с которого Карл VI провозгласил свой милостивый эдикт? Где та плита, на которой Марсель в присутствии дофина зарезал Робера Клермонского и маршала Шампанского? Где та калитка, возле которой были изорваны буллы антипапы Бенедикта и откуда, облаченные на посмешище в ризы и митры и принужденные публично каяться на всех перекрестках Парижа, выехали обратно те, кто привез эти буллы? Где большая зала, ее позолота, ее лазурь, ее стрельчатые арки, статуи, каменные столбы, ее необъятный свод, весь в скульптурных украшениях? А вызолоченный покой, у входа в который стоял коленопреклоненный каменный лев с опущенной головой и поджатым хвостом, подобно львам соломонова трона, в позе смирения, как то приличествует грубой силе перед лицом правосудия? Где великолепные двери, великолепные высокие окна? Где все чеканные работы, при виде которых опускались руки у Бискорнета? Где тончайшая резьба дю Ганси?.. Что сделало время, что сделали люди со всеми этими чудесами? Что получили мы взамен всего этого, взамен этой истории галлов, взамен этого искусства готики? Тяжелые полукруглые низкие своды де Броса, сего неуклюжего строителя портала Сен-Жерве, - это взамен искусства; что же касается истории, то у нас сохранились лишь многословные воспоминания о центральном столбе, которые еще доныне отдаются эхом в болтовне всевозможных Патрю.
      Но все это не так уж важно. Обратимся к подлинной зале подлинного древнего Дворца.
      Один конец этого гигантского параллелограмма был занят знаменитым мраморным столом такой длины, ширины и толщины, что, если верить старинным описям, слог которых мог бы возбудить аппетит у Гаргантюа, "подобного ломтя мрамора еще не видывал свет"; противоположный конец занимала часовня, где стояла изваянная по приказанию Людовика XI статуя, изображающая его коленопреклоненным перед Пречистой девой, и куда он, невзирая на то, что две ниши в ряду королевских изваяний остаются пустыми, приказал перенести статуи Карла Великого и Людовика Святого - двух святых, которые в качестве королей Франции, по его мнению, имели большое влияние на небесах. Эта часовня, еще новая, построенная всего только шесть лет тому назад, была создана в изысканном вкусе того очаровательного, с великолепной скульптурой и тонкими чеканными работами зодчества, которое отмечает у нас конец готической эры и удерживается вплоть до середины XVI века в волшебных архитектурных фантазиях Возрождения.
      Небольшая сквозная розетка, вделанная над порталом, по филигранности и изяществу отделки представляла собой настоящее произведение искусства. Она казалась кружевной звездой.
      Посреди залы, напротив главных дверей, было устроено прилегавшее к стене возвышение, обтянутое золотой парчой, с отдельным входом через окно, пробитое в этой стене из коридора, смежного с вызолоченным покоем. Предназначалось оно для фландрских послов и для других знатных особ, приглашенных на представление мистерии.
      По издавна установившейся традиции представление мистерии должно было состояться на знаменитом мраморном столе. С самого утра он уже был для этого приготовлен. На его великолепной мраморной плите, вдоль и поперек исцарапанной каблуками судейских писцов, стояла довольно высокая деревянная клетка, верхняя плоскость которой, доступная взорам всего зрительного зала, должна была служить сценой, а внутренняя часть, задрапированная коврами, - одевальной для лицедеев. Бесхитростно приставленная снаружи лестница должна была соединять сцену с одевальной и предоставлять свои крутые ступеньки и для выхода актеров на сцену и для ухода их за кулисы. Таким образом, любое неожиданное появление актера, перипетии, сценические эффекты - ничто не могло миновать этой лестницы. О невинное и достойное уважения детство искусства и механики!
      Четыре судебных пристава Дворца, непременные надзиратели за всеми народными увеселениями как в дни празднеств, так и в дни казней стояли на карауле по четырем углам мраморного стола.
      Представление мистерии должно было начаться только в полдень, с двенадцатым ударом больших стенных дворцовых часов. Несомненно, для театрального представления это было довольно позднее время, но оно было удобно для послов.
      Тем не менее многочисленная толпа народа дожидалась представления с самого утра. Добрая половина этих простодушных зевак с рассвета дрогла перед большим крыльцом Дворца; иные даже утверждали, будто они провели всю ночь, лежа поперек главного входа, чтобы первыми попасть в залу. Толпа росла непрерывно и, подобно водам, выступающим из берегов, постепенно вздымалась вдоль стен, вздувалась вокруг столбов, заливала карнизы, подоконники, все архитектурные выступы, все выпуклости скульптурных украшений. Не мудрено, что давка, нетерпение, скука в этот день, дающий волю зубоскальству и озорству, возникающие из-за пустячных ссор, будь то соседство слишком острого локтя или подбитого гвоздями башмака, усталость от долгого ожидания - все вместе взятое еще задолго до прибытия послов придавало ропоту этой запертой, стиснутой, сдавленной, задыхающейся толпы едкий и горький привкус. Только и слышно было, что проклятия и сетования по адресу фламандцев, купеческого старшины, кардинала Бурбонского, главного судьи Дворца, Маргариты Австрийской, стражи с плетьми, стужи, жары, скверной погоды, епископа Парижского, папы шутов, каменных столбов, статуй, закрытой двери, открытого окна, и все это смешило и потешало рассеянных в толпе школяров и слуг, которые подзадоривали общее недовольство острыми словечками и шуточками, еще больше возбуждая этими булавочными уколами общее недовольство.
      Среди них отличалась группа веселых сорванцов, которые, выдавив предварительно стекла в окне, бесстрашно расселись на карнизе и оттуда бросали лукавые взгляды и замечания то в толпу, находившуюся в зале, то в толпу на площади. Судя по тому, как они передразнивали окружающих, по их оглушительному хохоту, по насмешливым окликам, которыми они обменивались с товарищами через всю залу, видно было, что эти школяры далеко не разделяли скуки и усталости остальной части публики, превращая для собственного удовольствия все, что попадалось им на глаза, в зрелище, помогавшее им терпеливо переносить ожидание.
      - Клянусь душой, это вы, Жоаннес Фролло де Молендино! - кричал один из них другому, белокурому бесенку с хорошенькой лукавой рожицей, примостившемуся на акантах капители. - Недаром вам дали прозвище Жеан Мельник, ваши руки и ноги и впрямь походят на четыре крыла ветряной мельницы. Давно вы здесь?
      - По милости дьявола, - ответил Жоаннес Фролло - я торчу здесь уже больше четырех часов, надеюсь, они зачтутся мне в чистилище! Еще в семь утра я слышал, как восемь певчих короля сицилийского пропели у ранней обедни в Сент-Шапель Достойно...
      - Прекрасные певчие! - ответил собеседник. - Голоса у них тоньше, чем острие их колпаков. Однако перед тем как служить обедню святому королю Иоанну, не мешало бы осведомиться, приятно ли Иоанну слушать эту гнусавую латынь с провансальским акцентом.
      - Он заказал обедню, чтобы дать заработать этим проклятым певчим сицилийского короля! - злобно крикнула старуха из теснившейся под окнами толпы. - Скажите на милость! Тысячу парижских ливров за одну обедню! Да еще из налога за право продавать морскую рыбу в Париже!
      - Молчи, старуха! - вмешался какой-то важный толстяк, все время зажимавший себе нос из-за близкого соседства с рыбной торговкой. - Обедню надо было отслужить. Или вы хотите, чтобы король опять захворал?
      - Ловко сказано, господин Жиль Лекорню [4], придворный меховщик! - крикнул ухватившийся за капитель маленький школяр.
      Оглушительный взрыв хохота приветствовал злополучное имя придворного меховщика.
      - Лекорню! Жиль Лекорню! - кричали одни.
      - Cornutus et hirsutus! [5] - вторили другие.
      - Чего это они гогочут? - продолжал маленький чертенок, примостившийся на капители. - Ну да, почтеннейший Жиль Лекорню, брат Жеана Лекорню, дворцового судьи, сын Майе Лекорню, главного смотрителя Венсенского леса; все они граждане Парижа и все до единого женаты.
      Толпа совсем развеселилась. Толстый меховщик молча пытался ускользнуть от устремленных на него со всех сторон взглядов, но тщетно он пыхтел и потел Как загоняемый в дерево клин, он, силясь выбраться из толпы, достигал лишь того, что его широкое, апоплексическое, побагровевшее от досады и гнева лицо только еще плотнее втискивалось между плеч соседей. Наконец один из них, такой же важный, коренастый и толстый, пришел ему на выручку:
      - Какая мерзость! Как смеют школяры так издеваться над почтенным горожанином? В мое время их за это отстегали бы прутьями, а потом сожгли бы на костре из этих самых прутьев.
      Банда школяров расхохоталась.
      - Эй! Кто это там ухает? Какой зловещий филин?
      - Стой-ка, я его знаю, - сказал один, - это Андри Мюнье.
      - Один из четырех присяжных библиотекарей Университета, - подхватил другой.
      - В этой лавчонке всякого добра по четыре штуки, - крикнул третий, - четыре нации, четыре факультета, четыре праздника, четыре эконома, четыре попечителя и четыре библиотекаря.
      - Отлично, - продолжал Жеан Фролло, - пусть же и побеснуются вчетверо больше!
      - Мюнье, мы сожжем твои книги!
      - Мюнье, мы вздуем твоего слугу!
      - Мюнье, мы потискаем твою жену!
      - Славная толстушка госпожа Ударда!
      - А как свежа и весела, точно уже овдовела!
      - Черт бы вас побрал! - прорычал Андри Мюнье.
      - Замолчи, Андри, - не унимался Жеан, все еще цеплявшийся за свою капитель, - а то я свалюсь тебе на голову!
      Андри посмотрел вверх, как бы определяя взглядом высоту столба и вес плута, помножил в уме этот вес на квадрат скорости и умолк.
      Жеан, оставшись победителем, злорадно заметил:
      - Я бы непременно так и сделал, хотя и прихожусь братом архидьякону.
      - Хорошо тоже наше университетское начальство! Даже в такой день, как сегодня, ничем не отметило наших привилегий! В Городе потешные огни и майское дерево, здесь, в Сите, - мистерия, избрание папы шутов и фландрские послы, а у нас в Университете - ничего.
      - Между тем на площади Мобер хватило бы места! - сказал один из школяров, устроившихся на подоконнике.
      - Долой ректора, попечителей и экономов! - крикнул Жеан.
      - Сегодня вечером следовало бы устроить иллюминацию в Шан-Гальяр из книг Андри, - продолжал другой.
      - И сжечь пульты писарей! - крикнул его сосед.
      - И трости педелей!
      - И плевательницы деканов!
      - И буфеты экономов!
      - И хлебные лари попечителей!
      - И скамеечки ректора!
      - Долой! - пропел им в тон Жеан. - Долой Андри, педелей, писарей, медиков, богословов, законников, попечителей, экономов и ректора!
      - Да это просто светопреставление! - возмутился Андри, затыкая себе уши.
      - А наш ректор легок на помине! Вон он появился на площади! - крикнул один из сидевших на подоконнике.
      Все, кто только мог, повернулись к окну.
      - Неужели это в самом деле наш достопочтенный ректор Тибо? - спросил Жеан Фролло Мельник. Повиснув на одном из внутренних столбов, он не мог видеть того, что происходило на площади.
      - Да, да, - ответили ему остальные, - он самый, ректор Тибо!
      Действительно, ректор и все университетские сановники торжественно шествовали по дворцовой площади навстречу послам. Школяры, облепившие подоконник, приветствовали шествие язвительными насмешками и ироническими рукоплесканиями. Ректору, который шел впереди, пришлось выдержать первый залп, и залп этот был жесток.
      - Добрый день, господин ректор! Эй! Здравствуйте!
      - Каким образом очутился здесь этот старый игрок? Как он расстался со своими костяшками?
      - Смотрите, как он трусит на своем муле! А уши у мула короче ректорских!
      - Эй! Добрый день, ректор Тибо! Tybalde alea tor [6] Старый дурак! Старый игрок!
      - Да хранит вас бог! Ну как, сегодня ночью вам часто выпадало двенадцать очков?
      - Поглядите, какая у него серая, испитая и помятая рожа! Это все от страсти к игре и костям!
      - Куда это вы трусите, Тибо, Tybalde ad dados, задом к Университету и передом к Городу?
      - Он едет снимать квартиру на улице Тиботоде [7], - воскликнул Жеан Мельник.
      Вся компания школяров громовыми голосами, бешено аплодируя, повторила этот каламбур:
      - Вы едете искать квартиру на улице Тиботоде, не правда ли, господин ректор, партнер дьявола?
      Затем наступила очередь прочих университетских сановников.
      - Долой педелей! Долой жезлоносцев!
      - Скажи, Робен Пуспен, а это кто такой?
      - Это Жильбер Сюльи, Gilbertus de Soliaco, казначей Отенского колежа.
      - Стой, вот мой башмак; тебе там удобнее, запустика ему в рожу!
      - Saturnalitias mittimus весе nuces [8].
      - Долой шестерых богословов и белые стихари!
      - Как, разве это богословы? А я думал - это шесть белых гусей, которых святая Женевьева отдала городу за поместье Роньи!
      - Долой медиков!
      - Долой диспуты на заданные и на свободные темы!
      - Швырну-ка я в тебя шапкой, казначей святой Женевьевы! Ты меня надул! Это чистая правда! Он отдал мое место в нормандском землячестве маленькому Асканио Фальцаспада из провинции Бурж, а ведь тот итальянец.
      - Это несправедливо! - закричали школяры. - Долой казначея святой Женевьевы!
      - Эй! Иоахим де Ладеор! Эй! Лук Даюиль! Эй! Ламбер Октеман!
      - Чтоб черт придушил попечителя немецкой корпорации!
      - И капелланов из Сент-Шапель вместе с их серыми меховыми плащами.
      - Seu de pellibus grisis fourratis!
      - Эй! Магистры искусств! Вон они, черные мантии! Вон они, красные мантии!
      - Получается недурной хвост позади ректора!
      - Точно у венецианского дожа, отправляющегося обручаться с морем.
      - Гляди, Жеан, вон каноники святой Женевьевы.
      - К черту чернецов!
      - Аббат Клод Коар! Доктор Клод Коар! Кого вы ищете? Марию Жифард?
      - Она живет на улице Глатиньи.
      - Она греет постели смотрителя публичных домов.
      - Она выплачивает ему свои четыре денье - qualuor denarios.
      - Aut unum bombum.
      - Вы хотите сказать - с каждого носа?
      - Товарищи! Вон Симон Санен, попечитель Пикардии, а позади него сидит жена!
      - Post equitem sedet atra сига [9].
      - Смелее, Симон!
      - Добрый день, господин попечитель!
      - Покойной ночи, госпожа попечительница!
      - Экие счастливцы, им все видно, - вздыхая, промолвил все еще продолжавший цепляться за листья капители Жоаннес де Молендино.
      Между тем присяжный библиотекарь Университета Андри Мюнье прошептал на ухо придворному меховщику Жилю Лекорню:
      - Уверяю вас, сударь, что это светопреставление. Никогда еще среди школяров не наблюдалось такой распущенности, и все это наделали проклятые изобретения: пушки, кулеврины, бомбарды, а главное книгопечатание, эта новая германская чума. Нет уж более рукописных сочинений и книг. Печать убивает книжную торговлю. Наступают последние времена.
      - Это заметно и по тому, как стала процветать торговля бархатом, - ответил меховщик.
      Но тут пробило двенадцать.
      - А-а! - единым вздохом ответила толпа.
      Школяры притихли. Затем поднялась невероятная сумятица; зашаркали ноги, задвигались головы; послышалось оглушительное сморканье и кашель; каждый старался приладиться, примоститься, приподняться. Наконец наступила полная тишина: все шеи были вытянуты, все рты полуоткрыты, все взгляды устремлены на мраморный стол. Но ничего нового на нем не появилось. Там по-прежнему стояли четыре судебных пристава, застывшие и неподвижные, словно раскрашенные статуи. Тогда все глаза обратились к возвышению, предназначенному для фландрских послов. Дверь была все так же закрыта, на возвышении - никого. Собравшаяся с утра толпа ждала полудня, послов Фландрии и мистерии. Своевременно явился только полдень.
      Это было уже слишком!
      Подождали еще одну, две, три, пять минут, четверть часа; никто не появлялся. Помост пустовал, сцена безмолвствовала.
      Нетерпение толпы сменилось гневом. Слышались возгласы возмущения, правда, еще негромкие. "Мистерию! Мистерию!" - раздавался приглушенный ропот. Возбуждение нарастало. Гроза, дававшая о себе знать пока лишь громовыми раскатами, веяла над толпой. Жеан Мельник был первым, вызвавшим вспышку молнии.
      - Мистерию, и к черту фландрцев! - крикнул он во всю глотку, обвившись, словно змея, вокруг своей капители.
      Толпа принялась рукоплескать.
      - Мистерию, мистерию! А Фландрию ко всем чертям! - повторила толпа.
      - Подать мистерию, и притом немедленно! - продолжал школяр. - А то, пожалуй, придется нам для развлечения и в назидание повесить главного судью.
      - Верно! - завопила толпа. - А для начала повесим его стражу!
      Поднялся невообразимый шум. Четыре несчастных пристава побледнели и переглянулись. Народ двинулся на них, и им уже чудилось, что под его напором прогибается и подается хрупкая деревянная балюстрада, отделявшая их от зрителей.
      То была опасная минута.
      - Вздернуть их! Вздернуть! - кричали со всех сторон.
      В это мгновение приподнялся ковер описанной нами выше одевальной и пропустил человека, одно появление которого внезапно усмирило толпу и, точно по мановению волшебного жезла, превратило ее гнев в любопытство.
      - Тише! Тише! - раздались голоса.
      Человек, дрожа всем телом, отвешивая бесчисленные поклоны, неуверенно двинулся к краю мраморного стола, и с каждым шагом его поклоны становились все более похожими на коленопреклонения.
      Мало-помалу водворилась тишина. Слышался лишь тот еле уловимый гул, который всегда стоит над молчащей толпой.
      - Господа горожане и госпожи горожанки! - сказал вошедший. - Нам предстоит высокая честь декламировать и представлять в присутствии его высокопреосвященства кардинала превосходную моралитэ под названием "Праведный суд Пречистой девы Марии". Я буду изображать Юпитера. Его преосвященство сопровождает в настоящую минуту почетное посольство герцога Австрийского, которое несколько замешкалось, выслушивая у ворот Боде приветственную речь ректора Университета. Как только его святейшество прибудет, мы сейчас же начнем.
      Нет сомнения, что только вмешательство самого Юпитера помогло спасти от смерти четырех несчастных приставов. Если бы нам выпало счастье самим выдумать эту вполне достоверную историю, а значат, и быть ответственными за ее содержание перед судом преподобной нашей матери-критики, то во всяком случае против нас нельзя было бы выдвинуть классического правила: Nec Deus intersit [10]. Надо сказать, что одеяние господина Юпитера было очень красиво и также немало способствовало успокоению толпы, привлекая к себе ее внимание. Он был одет в кольчугу, обтянутую черным бархатом с золотой вышивкой; голову его прикрывала двухконечная шляпа с пуговицами позолоченного серебра; и не будь его лицо частью нарумянено, частью покрыто густой бородой, не держи он в руках усыпанной мишурой и обмотанной канителью трубки позолоченного картона, в которой искушенный глаз легко мог признать молнию, не будь его ноги обтянуты в трико телесного цвета и на греческий манер обвиты лентами, - этот Юпитер по своей суровой осанке мог бы легко выдержать сравнение с любым бретонским стрелком из отряда герцога Беррийского.
      II. Пьер Гренгуар
      Однако, пока он держал свою торжественную речь, всеобщее удовольствие и восхищение, возбужденные его костюмом, постепенно рассеивались, а когда он пришел к злополучному заключению: "Как только его святейшество прибудет, мы сейчас же начнем", - его голос затерялся в буре гиканья и свиста.
      - Немедленно начинайте мистерию! Мистерию немедленно! - кричала толпа. И среди всех голосов отчетливо выделялся голос Жоаннеса де Молендино, прорезавший общий гул, подобно дудке на карнавале в Ниме.
      - Начинайте сию же минуту! - визжал школяр.
      - Долой Юпитера и кардинала Бурбонского! - вопил Робен Пуспен и прочие школяры, угнездившиеся на подоконнике.
      - Давайте моралитэ! - вторила толпа. - Сейчас же, сию минуту, а не то мешок и веревка для комедиантов и кардинала!
      Несчастный Юпитер, ошеломленный, испуганный, побледневший под слоем румян, уронил молнию, снял шляпу, поклонился и, дрожа от страха, пролепетал:
      - Его высокопреосвященство, послы... госпожа Маргарита Фландрская...
      Он не знал, что сказать. В глубине души он опасался, что его повесят.
      Его повесит толпа, если он ее заставит ждать, его повесит кардинал, если он его не дождется; куда ни повернись, перед ним разверзалась пропасть, то есть виселица.
      К счастью, какой-то человек пришел ему на выручку и принял всю ответственность на себя.
      Этот незнакомец стоял по ту сторону балюстрады, в пространстве, остававшемся свободным вокруг мраморного стола, и до сей поры не был никем примечен благодаря тому, что его долговязая и тощая особа не могла попасть ни в чье поле зрения, будучи заслонена массивным каменным столбом, к которому он прислонялся. Это был высокий, худой, бледный, белокурый и еще молодой человек, хотя щеки и лоб его уже бороздили морщины; его черный саржевый камзол потерся и залоснился от времени. Сверкая глазами и улыбаясь, он приблизился к мраморному столу и сделал знак рукой несчастному страдальцу. Но тот до того растерялся, что ничего не замечал.
      Новоприбывший сделал шаг вперед.
      - Юпитер! - сказал он. - Милейший Юпитер!
      Тот не слышал его.
      Потеряв терпение, высокий блондин крикнул ему чуть не в самое ухо:
      - Мишель Жиборн!
      - Кто меня зовет? - как бы внезапно пробудившись от сна, спросил Юпитер.
      - Я, - ответил незнакомец в черном.
      - А! - произнес Юпитер.
      - Начинайте сейчас же! - продолжал тот. - Удовлетворите требование народа. Я берусь умилостивить судью, а тот в свою очередь умилостивит кардинала.
      Юпитер облегченно вздохнул.
      - Всемилостивейшие господа горожане! - крикнул он во весь голос толпе, все еще продолжавшей его освистывать. - Мы сейчас начнем!
      - Evoe, Jupiter! Plaudite, cives! [11], - закричали школяры.
      - Слава! Слава! - закричала толпа.
      Раздался оглушительный взрыв рукоплесканий, и даже после того, как Юпитер ушел за занавес, зала все еще дрожала от приветственных криков.
      Тем временем незнакомец, столь магически превративший "бурю в штиль", как говорит наш милый старик Корнель, скромно отступил в полумрак своего каменного столба, и, несомненно, по-прежнему остался бы там невидим, недвижим и безмолвен, не окликни его две молодые женщины, сидевшие в первом ряду и обратившие внимание на его беседу с Мишелем Жиборном - Юпитером.
      - Мэтр! - позвала его одна из них, делая ему знак приблизиться.
      - Тес, милая Лиенарда, - сказала ее соседка, хорошенькая, цветущая, по-праздничному расфранченная девушка, - он не духовное лицо, а светское, к нему следует обращаться не "мэтр", а "мессир".
      - Мессир! - повторила Лиенарда.
      Незнакомец приблизился к балюстраде.
      - Что угодно, сударыни? - учтиво спросил он.
      - О, ничего! - смутившись, ответила Лиенарда. - Это моя соседка, Жискета ла Жансьен, хочет вам что-то сказать.
      - Да нет же, - зардевшись, возразила Жискета. - Лиенарда окликнула вас "мэтр", а я поправила ее и объяснила, что вас следует назвать "мессир".
      Девушки потупили глазки. Незнакомец не прочь был завязать беседу; он, улыбаясь, глядел на них.
      - Итак, вам нечего мне сказать, сударыни?
      - О нет, решительно нечего, - ответила Жискета.
      - Нечего, - повторила Лиенарда.
      Высокий молодой блондин хотел было уйти, но любопытным девушкам не хотелось выпускать добычу из рук.
      - Мессир! - со стремительностью воды, врывающейся в открытый шлюз, или женщины, принявшей твердое решение, обратилась к нему Жискета. - Вам, как видно, знаком этот военный, который будет играть роль Пречистой девы в мистерии?
      - Вы желаете сказать - роль Юпитера? - спросил незнакомец.
      - Да, да! - воскликнула Лиенарда. - Какая она дурочка! Так вы знакомы с Юпитером!
      - С Мишелем Жиборном? Да, знаком, сударыня.
      - Какая у него изумительная борода! - сказала Лиенарда.
      - А то, что они сейчас будут представлять, красиво? - застенчиво спросила Жискета.
      - Великолепно, сударыня, - без малейшей запинки ответил незнакомец.
      - Что же это будет? - спросила Лиенарда.
      - Праведный суд Пречистой девы Марии - моралитэ, сударыня.
      - Ах вот что? - сказала Лиенарда.
      Последовало короткое молчание. Неизвестный прервал его:
      - Это совершенно новая моралитэ, ее еще ни разу не представляли.
      - Значит, это не та, которую играли два года тому назад, в день прибытия папского посла, когда три хорошенькие девушки изображали...
      - Сирен, - подсказала Лиенарда.
      - Совершенно обнаженных, - добавил молодой человек.
      Лиенарда стыдливо опустила глазки. Жискета, взглянув на нее, последовала ее примеру. Незнакомец, улыбаясь, продолжал:
      - То было очень занятное зрелище. А нынче будут представлять моралитэ, написанную в честь принцессы Фландрской.
      - А будут петь пасторали? - спросила Жискета.
      - Фи! - сказал незнакомец. - В моралитэ? Не нужно смешивать разные жанры. Будь это шутливая пьеса, тогда сколько угодно!
      - Жаль, - проговорила Жискета. - А в тот день мужчины и женщины вокруг фонтана Понсо разыгрывали дикарей, сражались между собой и принимали всякие позы, когда пели пасторали и мотеты.
      - Что годится для папского посла, то не годится для принцессы, - сухо заметил незнакомец.
      - А около них, - продолжала Лиенарда, - было устроено состязание на духовых инструментах, которые исполняли возвышенные мелодии.
      - А чтоб гуляющие могли освежиться, - подхватила Жискета, - из трех отверстий фонтана били вино, молоко и сладкая настойка. Пил кто только хотел.
      - А не доходя фонтана Понсо, близ церкви Пресвятой Троицы, - продолжала Лиенарда, - показывали пантомиму Страсти господни.
      - Отлично помню! - воскликнула Жискета. - Господь бог на кресте, а справа и слева разбойники.
      Тут болтушки, разгоряченные воспоминаниями о дне прибытия папского посла, затрещали наперебой:
      - А немного подальше, близ ворот Живописцев, были еще какие-то нарядно одетые особы.
      - А помнишь, как охотник около фонтана Непорочных под оглушительный шум охотничьих рогов и лай собак гнался за козочкой?
      - А у парижской бойни были устроены подмостки, которые изображали дьепскую крепость!
      - Помнишь, Жискета: едва папский посол проехал, как эту крепость взяли приступом и всем англичанам перерезали глотки?
      - У ворот Шатле тоже были прекрасные актеры!
      - И на мосту Менял, который к тому же был весь обтянут коврами!
      - А как только посол проехал, то с моста выпустили в воздух более двух тысяч всевозможных птиц. Как это было красиво, Лиенарда.
      - Сегодня будет еще лучше! - перебил их наконец нетерпеливо внимавший им собеседник.
      - Вы ручаетесь, что это будет прекрасная мистерия? - спросила Жискета.
      - Ручаюсь, - сказал он и слегка напыщенным тоном добавил: - Я автор этой мистерии, сударыни!
      - В самом деле? - воскликнули изумленные девушки.
      - В самом деле, - приосанившись, ответил поэт. - То есть нас двое: Жеан Маршан, который напилил досок и сколотил театральные подмостки, и я, который написал пьесу. Меня зовут Пьер Гренгуар.
      Едва ли сам автор "Сида" с большей гордостью произнес бы: "Пьер Корнель".
      Читатели могли заметить, что с той минуты, как Юпитер скрылся за ковром, и до того мгновения, как автор новой моралитэ столь неожиданно разоблачил себя, вызвав простодушное восхищение Жискеты и Лиенарды, прошло немало времени. Любопытно, что вся эта возбужденная толпа теперь ожидала начала представления, благодушно положившись на слово комедианта. Вот новое доказательство той вечной истины, которая и доныне каждый день подтверждается в наших театрах: лучший способ заставить публику терпеливо ожидать начала представления - это уверить ее, что спектакль начнется незамедлительно.
      Однако школяр Жеан не дремал.
      - Эй! - закричал он, нарушив спокойствие, сменившее сумятицу ожидания. - Юпитер! Госпожа богородица! Чертовы фигляры! Вы что же, издеваетесь над нами, что ли? Пьесу! Пьесу! Начинайте, не то мы начнем сначала!
      Этой угрозы было достаточно.
      Из глубины деревянного сооружения послышались звуки высоких и низких музыкальных инструментов, ковер откинулся. Из-за ковра появились четыре нарумяненные, пестро одетые фигуры. Вскарабкавшись по крутой театральной лестнице на верхнюю площадку, они выстроились перед зрителями в ряд и отвесили по низкому поклону; оркестр умолк. Мистерия началась.
      Воцарилось благоговейное молчание и, вознагражденные щедрыми рукоплесканиями за свои поклоны, четыре действующих лица начали декламировать пролог, от которого мы охотно избавляем читателя. К тому же, как нередко бывает и в наши дни, публику больше развлекали костюмы действующих лиц, чем исполняемые ими роли; и это было справедливо. Все четверо были одеты в наполовину желтые, наполовину белые костюмы; одежда первого была сшита из золотой и серебряной парчи, второго - из шелка, третьего - из шерсти, четвертого - из полотна. Первый в правой руке держал шпагу, второй - два золотых ключа, третий - весы, четвертый - заступ. А чтобы помочь тем тугодумам, которые, несмотря на всю ясность этих атрибутов, не поняли бы их смысла, на подоле парчового одеяния большими черными буквами было вышито: "Я - дворянство", на подоле шелкового: "Я - духовенство", на подоле шерстяного: "Я - купечество", на подоле льняного: "Я - крестьянство". Внимательный зритель мог без труда различить среди них две аллегорические фигуры мужского пола - по более короткому платью и по островерхим шапочкам, и две женского пола - по длинным платьям и капюшонам на голове.
      Лишь очень неблагожелательно настроенный человек не уловил бы за поэтическим языком пролога того, что Крестьянство состояло в браке с Купечеством, а Духовенство - с Дворянством и что обе счастливые четы сообща владели великолепным золотым дельфином [12], которого решили присудить красивейшей женщине мира. Итак, они отправились странствовать по свету, разыскивая эту красавицу. Отвергнув королеву Голконды, принцессу Трапезундскую, дочь великого хана татарского и проч., Крестьянство, Духовенство, Дворянство и Купечество пришли отдохнуть на мраморном столе Дворца правосудия, выкладывая почтенной аудитории такое количество сентенций, афоризмов, софизмов, определений и поэтических фигур, сколько их полагалось на экзаменах факультета словесных наук при получении звания лиценциата.
      Все это было поистине великолепно!
      Однако ни у кого во всей толпе, на которую четыре аллегорические фигуры наперерыв изливали потоки метафор, не было столь внимательного уха, столь трепетного сердца, столь напряженного взгляда, такой вытянутой шеи, как глаз, ухо, шея и сердце автора, поэта, нашего славного Пьера Гренгуара, который несколько минут назад не мог устоять перед тем, чтобы не назвать свое имя двум хорошеньким девушкам. Он отошел и стал на свое прежнее место за каменным столбом, в нескольких шагах от них; он внимал, он глядел, он упивался. Отзвук благосклонных рукоплесканий, которыми встретили начало его пролога, еще продолжал звучать у него в ушах, и весь он погрузился в то блаженное созерцательное состояние, в каком автор внимает актеру, с чьих уст одна за другой слетают его мысли среди тишины, которую хранит многочисленная аудитория. О достойный Пьер Гренгуар!
      Хотя нам и грустно в этом сознаться, но блаженство первых минут было вскоре нарушено. Едва Пьер Гренгуар пригубил опьяняющую чашу восторга и торжества, как в нее примешалась капля горечи.
      Какой-то оборванец, затертый в толпе, что мешало ему просить милостыню, и не нашедший, по-видимому, достаточного возмещения за понесенный им убыток в карманах соседей, вздумал взобраться на местечко повиднее, желая привлечь к себе и взгляды и подаяния. Едва лишь послышались первые стихи пролога, как он, вскарабкавшись по столбам возвышения, приготовленного для послов, влез на карниз, окаймлявший нижнюю часть балюстрады, и примостился там, словно взывая своими лохмотьями и отвратительной раной на правой руке к вниманию и жалости зрителей. Впрочем, он не произносил ни слова.
      Покуда он молчал, действие пролога развивалось беспрепятственно, и никакого ощутимого беспорядка не произошло бы, если б на беду школяр Жеан с высоты своего столба не заметил нищего и его гримас. Безумный смех разобрал молодого повесу, и он, не заботясь о том, что прерывает представление и нарушает всеобщую сосредоточенность, задорно крикнул:
      - Поглядите на этого хиляка! Он просит милостыню!
      Тот, кому случалось бросить камень в болото с лягушками или выстрелом из ружья вспугнуть стаю птиц, легко вообразит себе, какое впечатление вызвали эти неуместные слова среди аудитории, внимательно следившей за представлением. Гренгуар вздрогнул, словно его ударило электрическим током. Пролог оборвался на полуслове, все головы повернулись к нищему, а тот, нисколько не смутившись и видя в этом происшествии лишь подходящий случай собрать жатву, полузакрыл глаза и со скорбным видом затянул:
      - Подайте Христа ради!
      - Вот тебе раз! - продолжал Жеан. - Да ведь это Клопен Труйльфу, клянусь душой! Эй, приятель! Должно быть, твоя рана на ноге здорово тебе мешала, если ты ее перенес на руку?
      И тут же он с обезьяньей ловкостью швырнул мелкую серебряную монету в засаленную шапку нищего, которую тот держал в больной руке. Нищий, не моргнув глазом, принял и подачку и издевку и продолжал жалобным тоном:


К титульной странице
Вперед