Предупреждаю читателя, что к сочинению этих за-
писок я не имею никакого отношения и достались они мне
при весьма странных и печальных обстоятельствах.
Как раз в день самоубийства Сергея Леонтьевича
Максудова, которое произошло в Киеве весною прошлого
года, я получил посланную самоубийцей заблаговременно
толстейшую бандероль и письмо.
В бандероли оказались эти записки, а письмо было
удивительного содержания: Сергей Леонтьевич заявлял,
что, уходя из жизни, он дарит мне свои записки с тем,
чтобы я, единственный его друг, выправил их, подписал
своим именем и выпустил в свет.
Странная, но предсмертная воля!
В течение года я наводил справки о родных или
близких Сергея Леонтьевича. Тщетно! Он не солгал в
предсмертном письме - никого у него не осталось на этом
свете.
И я принимаю подарок.
Теперь второе: сообщаю читателю, что самоубийца
никакого отношения ни к драматургии, ни к театрам ни-
когда в жизни не имел, оставаясь тем, чем он и был, ма-
леньким сотрудником газеты "Вестник пароходства",
единственный раз выступившим в качестве беллетриста, и
то неудачно - роман Сергея Леонтьевича не был напеча-
тан.
Таким образом, записки Максудова представляют
собою плод его фантазии, и фантазии, увы, больной. Сер-
гей Леонтьевич страдал болезнью, носящей весьма непри-
ятное название - меланхолия.
Я, хорошо знающий театральную жизнь Москвы, при-
нимаю на себя ручательство в том, что ни таких театров,
ни таких людей, какие выведены в произведении покойно-
го, нигде нет и не было.
И наконец, третье и последнее: моя работа над
записками выразилась в том, что я озаглавил их, затем
уничтожил эпиграф, показавшийся мне претенциозным, не-
нужным и неприятным.
Этот эпиграф был:
"Коемуждо по делом его..."
И, кроме того, расставил знаки препинания там,
где их не хватало.
Стиль Сергея Леонтьевича я не трогал, хотя он
явно неряшлив. Впрочем, что же требовать с человека,
который через два дня после того, как поставил точку в
конце записок, кинулся с Цепного моста вниз головой.
Итак...
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава 1. НАЧАЛО ПРИКЛЮЧЕНИЙ
Гроза омыла Москву 29 апреля, и стал сладостен
воздух, и душа как-то смягчилась, и жить захотелось.
В сером новом моем костюме и довольно приличном
пальто я шел по одной из центральных улиц столицы, нап-
равляясь к месту, в котором никогда еще не был. Причи-
ной моего движения было лежащее у меня в кармане вне-
запно полученное письмо. Вот оно:
Глубокопочитаемый Сергей Леонтьевич!
До крайности хотел бы познакомиться с Вами, а равно также
переговорить по одному таинственному делу, которое
может быть очень и очень небезынтересно для Вас.
Если Вы свободны, я был бы счастлив встретиться с Вами
в здании Учебной сцены Независимого Театра в среду
в 4 часа.
С приветом К. Ильчин
Письмо было написано карандашом на бумаге, в ле-
вом углу которой было напечатано:
Ксаверий Борисович Ильчин
режиссер Учебной сцены
Независимого Театра.
Имя Ильчина я видел впервые, не знал, что су-
ществует Учебная сцена. О Независимом Театре слышал,
знал, что это один из выдающихся театров, но никогда в
нем не был.
Письмо меня чрезвычайно заинтересовало, тем бо-
лее что никаких писем я вообще тогда не получал. Я, на-
до сказать, маленький сотрудник газеты "Пароходство".
Жил я в то время в плохой, но отдельной комнате в седь-
мом этаже в районе Красных ворот у Хомутовского тупика.
Итак, я шел, вдыхая освеженный воздух и размыш-
ляя о том, что гроза ударит опять, а также о том, каким
образом Ксаверий Ильчин узнал о моем существовании, как
он разыскал меня и какое дело может у него быть ко мне.
Но сколько я ни раздумывал, последнего понять не мог и
наконец остановился на мысли, что Ильчин хочет поме-
няться со мной комнатой.
Конечно, надо было Ильчину написать, чтобы он
пришел ко мне, раз что у него дело ко мне, но надо ска-
зать, что я стыдился своей комнаты, обстановки и окру-
жающих людей. Я вообще человек странный и людей немного
боюсь. Вообразите, входит Ильчин и видит диван, а об-
шивка распорота и торчит пружина, на лампочке над сто-
лом абажур сделан из газеты, и кошка ходит, а из кухни
доносится ругань Аннушки.
Я вошел в резные чугунные ворота, увидел лавчон-
ку, где седой человек торговал нагрудными значками и
оправой для очков.
Я перепрыгнул через затихающий мутный поток и
оказался перед зданием желтого цвета и подумал о том,
что здание это построено давно, давно, когда ни меня,
ни Ильчина еще не было на свете.
Черная доска с золотыми буквами возвещала, что
здесь Учебная сцена. Я вошел, и человек маленького рос-
та с бородавкой, в куртке с зелеными петлицами, немед-
ленно преградил мне дорогу.
- Вам кого, гражданин? - подозрительно спросил
он и растопырил руки, как будто хотел поймать курицу.
- Мне нужно видеть режиссера Ильчина, - сказал
я, стараясь, чтобы голос мой звучал надменно.
Человек изменился чрезвычайно, и на моих глазах.
Он руки опустил по швам и улыбнулся фальшивой улыбкой.
- Ксаверия Борисыча? Сию минут-с. Пальтецо пожа-
луйте. Калошек нету?
Человек принял мое пальто с такой бережностью,
как будто это было церковное драгоценное облачение.
Я подымался по чугунной лестнице, видел профили
воинов в шлемах и грозные мечи под ними на барельефах,
старинные печи-голландки с отдушниками, начищенными до
золотого блеска.
Здание молчало, нигде и никого не было, и лишь с
петличками человек плелся за мной, и, оборачиваясь, я
видел, что он оказывает мне молчаливые знаки внимания,
преданности, уважения, любви, радости по поводу того,
что я пришел и что он, хоть и идет сзади, но руководит
мною, ведет меня туда, где находится одинокий, загадоч-
ный Ксаверий Борисович Ильчин. И вдруг потемнело, гол-
ландки потеряли свой жирный беловатый блеск, тьма сразу
обрушилась - за окнами зашумела вторая гроза. Я стукнул
в дверь, вошел и в сумерках увидел наконец Ксаверия Бо-
рисовича.
- Максудов, - сказал я с достоинством.
Тут где-то далеко за Москвой молния распорола
небо, осветив на мгновение фосфорическим светом Ильчина.
- Так это вы, достолюбезный Сергей Леонтьевич! -
сказал, хитро улыбаясь, Ильчин.
И тут Ильчин увлек меня, обнимая за талию, на
такой точно диван, как у меня в комнате, - даже пружина
в нем торчала там же, где у меня, - посередине.
Вообще и по сей день я не знаю назначения той
комнаты, в которой состоялось роковое свидание. Зачем
диван? Какие ноты лежали растрепанные на полу в углу?
Почему на окне стояли весы с чашками? Почему Ильчин
ждал меня в этой комнате, а не, скажем, в соседнем за-
ле, в котором в отдалении смутно, в сумерках грозы, ри-
совался рояль?
И под воркотню грома Ксаверий Борисович сказал
зловеще:
- Я прочитал ваш роман.
Я вздрогнул.
Дело в том ...
Дело в том, что, служа в скромной должности чи-
тальщика в "Пароходстве", я эту свою должность ненави-
дел и по ночам, иногда до утренней зари, писал у себя в
мансарде роман.
Он зародился однажды ночью, когда я проснулся
после грустного сна. Мне снился родной город, снег, зи-
ма, гражданская война... Во сне прошла передо мною
беззвучная вьюга, а затем появился старенький рояль и
возле него люди, которых нет уже на свете. Во сне меня
поразило мое одиночество, мне стало жаль себя. И прос-
нулся я в слезах. Я зажег свет, пыльную лампочку, под-
вешенную над столом. Она осветила мою бедность - деше-
венькую чернильницу, несколько книг, пачку старых га-
зет. Бок левый болел от пружины, сердце охватывал
страх. Я почувствовал, что я умру сейчас за столом,
жалкий страх смерти унизил меня до того, что я просто-
нал, оглянулся тревожно, ища помощи и защиты от смерти.
И эту помощь я нашел. Тихо мяукнула кошка, которую я
некогда подобрал в воротах. Зверь встревожился. Через
секунду зверь уже сидел на газетах, смотрел на меня
круглыми глазами, спрашивал - что случилось?
Дымчатый тощий зверь был заинтересован в том,
чтобы ничего не случилось. В самом деле, кто же будет
кормить эту старую кошку?
- Это приступ неврастении, - объяснил я кошке. -
Она уже завелась во мне, будет развиваться и сгложет
меня. Но пока еще можно жить.
Дом спал. Я глянул в окно. Ни одно в пяти этажах
не светилось, я понял, что это не дом, а многоярусный
корабль, который летит под неподвижным черным небом.
Меня развеселила мысль о движении. Я успокоился, успо-
коилась и кошка, закрыла глаза.
Так я начал писать роман. Я описал сонную вьюгу.
Постарался изобразить, как поблескивает под лампой с
абажуром бок рояля. Это не вышло у меня. Но я стал упо-
рен.
Днем я старался об одном - как можно меньше ист-
ратить сил на свою подневольную работу. Я делал ее ме-
ханически, так, чтобы она не задевала головы. При вся-
ком удобном случае я старался уйти со службы под пред-
логом болезни. Мне, конечно, не верили, и жизнь моя
стала неприятной. Но я все терпел и постепенно втянул-
ся. Подобно тому как нетерпеливый юноша ждет часа сви-
дания, я ждал часа ночи. Проклятая квартира успокаива-
лась в это время. Я садился к столу... Заинтересованная
кошка садилась на газеты, но роман ее интересовал чрез-
вычайно, и она норовила пересесть с газетного листа на
лист исписанный. И я брал ее за шиворот и водворял на
место.
Однажды ночью я поднял голову и удивился. Ко-
рабль мой никуда не летел, дом стоял на месте, и было
совершенно светло. Лампочка ничего не освещала, была
противной и назойливой. Я потушил ее, и омерзительная
комната предстала предо мною в рассвете. На асфальтиро-
ванном дворе воровской беззвучной походкой проходили
разноцветные коты. Каждую букву на листе можно было
разглядеть без всякой лампы.
- Боже! Это апрель! - воскликнул я, почему-то
испугавшись, и крупно написал: "Конец".
Конец зиме, конец вьюгам, конец холоду. За зиму
я растерял свои немногие знакомства, обносился очень,
заболел ревматизмом и немного одичал. Но брился ежед-
невно.
Думая обо всем этом, я выпустил кошку во двор,
затем вернулся и заснул - впервые, кажется, за всю зиму
- сном без сновидений.
Роман надо долго править. Нужно перечеркивать
многие места, заменять сотни слов другими. Большая, но
необходимая работа!
Однако мною овладел соблазн, и, выправив первых
шесть страниц, я вернулся к людям. Я созвал гостей.
Среди них было двое журналистов из "Пароходства", рабо-
чие, как и я, люди, их жены и двое литераторов. Один -
молодой, поражавший меня тем, что с недосягаемой лов-
костью писал рассказы, и другой - пожилой, видавший ви-
ды человек, оказавшийся при более близком знакомстве
ужасною сволочью.
В один вечер я прочитал примерно четверть моего
романа.
Жены до того осовели от чтения, что я стал испы-
тывать угрызения совести. Но журналисты и литераторы
оказались людьми прочными. Суждения их были братски
искренни, довольно суровы и, как теперь понимаю, спра-
ведливы.
- Язык! - вскрикивал литератор (тот, который
оказался сволочью), - язык, главное! Язык никуда не го-
дится.
Он выпил большую рюмку водки, проглотил сардин-
ку. Я налил ему вторую. Он ее выпил, закусил куском
колбасы.
- Метафора! - кричал закусивший.
- Да, - вежливо подтвердил молодой литератор, -
бедноват язык.
Журналисты ничего не сказали, но сочувственно
кивнули, выпили. Дамы не кивали, не говорили, начисто
отказались от купленного специально для них портвейна и
выпили водки.
- Да как же ему не быть бедноватым, - вскрикивал
пожилой, - метафора не собака, прошу это заметить! Без
нее голо! Голо! Голо! Запомните это, старик!
Слово "старик" явно относилось ко мне. Я похоло-
дел.
Расходясь, условились опять прийти ко мне. И че-
рез неделю опять были. Я прочитал вторую порцию. Вечер
ознаменовался тем, что пожилой литератор выпил со мною
совершенно неожиданно и против моей воли брудершафт и
стал называть меня "Леонтьич".
- Язык ни к черту! Но занятно. Занятно, чтоб те-
бя черти разорвали (это меня)! - кричал пожилой, поедая
студень, приготовленный Дусей.
На третьем вечере появился новый человек. Тоже
литератор - с лицом злым и мефистофельским, косой на
левый глаз, небритый. Сказал, что роман плохой, но изъ-
явил желание слушать четвертую, и последнюю, часть. Бы-
ла еще какая-то разведенная жена и один с гитарой в
футляре. Я почерпнул много полезного для себя на данном
вечере. Скромные мои товарищи из "Пароходства" попри-
выкли к разросшемуся обществу и высказали и свои мне-
ния.
Один сказал, что семнадцатая глава растянута,
другой - что характер Васеньки очерчен недостаточно вы-
пукло. И то и другое было справедливо.
Четвертое, и последнее, чтение состоялось не у
меня, а у молодого литератора, искусно сочинявшего
рассказы. Здесь было уже человек двадцать, и познако-
мился я с бабушкой литератора, очень приятной старухой,
которую портило только одно - выражение испуга, поче-
му-то не покидавшее ее весь вечер. Кроме того, видел
няньку, спавшую на сундуке.
Роман был закончен. И тут разразилась катастро-
фа. Все слушатели, как один, сказали, что роман мой на-
печатан быть не может по той причине, что его не про-
пустит цензура.
Я впервые услыхал это слово и тут только сообра-
зил, что, сочиняя роман, ни разу не подумал о том, бу-
дет ли он пропущен или нет.
Начала одна дама (потом я узнал, что она тоже
была разведенной женой). Сказала она так:
- Скажите, Максудов, а ваш роман пропустят?
- Ни-ни-ни! - воскликнул пожилой литератор. - Ни
в коем случае! Об "пропустить" не может быть и речи!
Просто нет никакой надежды на это. Можешь, старик, не
волноваться - не пропустят.
- Не пропустят! - хором отозвался короткий конец
стола.
- Язык... - начал тот, который был братом гита-
риста, но пожилой его перебил:
- К чертям язык! - вскричал он, накладывая себе
на тарелку салат. - Не в языке дело. Старик написал
плохой, но занятный роман. В тебе, шельмец, есть наблю-
дательность. И откуда что берется! Вот уж никак не ожи-
дал, но!.. содержание!
- М-да, содержание...
- Именно содержание, - кричал, беспокоя няньку,
пожилой, - ты знаешь, чего требуется? Не знаешь? Ага!
То-то!
Он мигал глазом, в то же время выпивал. Затем
обнял меня и расцеловал, крича:
- В тебе есть что-то несимпатичное, поверь мне!
Уж ты мне поверь. Но я тебя люблю. Люблю, хоть тут меня
убейте! Лукав он, шельма! С подковыркой человек!.. А?
Что? Вы обратили внимание на главу четвертую? Что он
говорил героине? То-то!..
- Во-первых, что это за такие слова, - начал бы-
ло я, испытывая мучения от его фамильярности.
- Ты меня прежде поцелуй, - кричал пожилой лите-
ратор, - не хочешь? Вот и видно сразу, какой ты това-
рищ! Нет, брат, не простой ты человек!
- Конечно, не простой! - поддержала его вторая
разведенная жена.
- Во-первых... - начал опять я в злобе, но ровно
ничего из этого не вышло.
- Ничего не во-первых! - кричал пожилой, - а си-
дит в тебе достоевщинка! Да-с! Ну, ладно, ты меня не
любишь, бог тебя за это простит, я на тебя не обижаюсь.
Но мы тебя любим все искренне и желаем добра! - Тут он
указал на брата гитариста и другого неизвестного мне
человека с багровым лицом, который, явившись, извинился
за опоздание, объяснив, что был в Центральных банях. -
И говорю я тебе прямо, - продолжал пожилой, - ибо я
привык всем резать правду в глаза, ты, Леонтьич, с этим
романом даже не суйся никуда. Наживешь ты себе неприят-
ности, и придется нам, твоим друзьям, страдать при мыс-
ли о твоих мучениях. Ты мне верь! Я человек большого,
горького опыта. Знаю жизнь! Ну вот, - крикнул он оби-
женно и жестом всех призвал в свидетели, - поглядите:
смотрит на меня волчьими глазами. Это в благодарность
за хорошее отношение! Леонтьич! - взвизгнул он так, что
нянька за занавеской встала с сундука. - Пойми! Пойми
ты, что не так велики уж художественные достоинства
твоего романа (тут послышался с дивана мягкий гитарный
аккорд), чтобы из-за него тебе идти на Голгофу. Пойми!
- Ты п-пойми, пойми, пойми! - запел приятным те-
нором гитарист.
- И вот тебе мой сказ, - кричал пожилой, - ежели
ты меня сейчас не расцелуешь, встану, уйду, покину дру-
жескую компанию, ибо ты меня обидел!
Испытывая невыразимую муку, я расцеловал его.
Хор в это время хорошо распелся, и маслено и нежно над
голосами выплывал тенор:
- Т-ты пойми, пойми...
Как кот, я выкрадывался из квартиры, держа под
мышкой тяжелую рукопись.
Нянька с красными слезящимися глазами, наклонив-
шись, пила воду из-под крана в кухне.
Неизвестно почему, я протянул няньке рубль.
- Да ну вас, - злобно сказала нянька, отпихивая
рубль, - четвертый час ночи! Ведь это же адские муче-
ния.
Тут издали прорезал хор знакомый голос:
- Где же он? Бежал? Задержать его! Вы видите,
товарищи...
Но обитая клеенкой дверь уже выпустила меня, и я
бежал без оглядки.
- Да, это ужасно, - говорил я сам себе в своей
комнате, - все ужасно. И этот салат, и нянька, и пожи-
лой литератор, и незабвенное "пойми", вообще вся моя
жизнь.
За окнами ныл осенний ветер, оторвавшийся желез-
ный лист громыхал, по стеклам полз полосами дождь. Пос-
ле вечера с нянькой и гитарой много случилось событий,
но таких противных, что и писать о них не хочется.
Прежде всего я бросился проверять роман с той точки
зрения, что, мол, пропустят его или не пропустят. И яс-
но стало, что его не пропустят. Пожилой был совершенно
прав. Об этом, как мне казалось, кричала каждая строчка
романа.
Проверив роман, я последние деньги истратил на
переписку двух отрывков и отнес их в редакцию одного
толстого журнала. Через две недели я получил отрывки
обратно. В углу рукописей было написано: "Не подходит".
Отрезав ножницами для ногтей эту резолюцию, я отнес эти
же отрывки в другой толстый журнал и получил через две
недели их обратно с такою же надписью: "Не подходит".
После этого у меня умерла кошка. Она перестала
есть, забилась в угол и мяукала, доводя меня до исступ-
ления. Три дня это продолжалось. На четвертый я застал
ее неподвижной в углу на боку.
Я взял у дворника лопату и зарыл ее на пустыре
за нашим домом. Я остался в совершенном одиночестве на
земле, но, признаюсь, в глубине души обрадовался. Какой
обузой для меня являлся несчастный зверь.
А потом пошли осенние дожди, у меня опять забо-
лело плечо и левая нога в колене.
Но самое худшее было не это, а то, что роман был
плох. Если же он был плох, то это означало, что жизни
моей приходит конец.
Всю жизнь служить в "Пароходстве"? Да вы смее-
тесь!
Всякую ночь я лежал, тараща глаза в тьму кромеш-
ную, и повторял - "это ужасно". Если бы меня спросили -
что вы помните о времени работы в "Пароходстве"? - я с
чистою совестью ответил бы - ничего.
Калоши грязные у вешалки, чья-то мокрая шапка с
длиннейшими ушами на вешалке - и это все.
- Это ужасно! - повторил я, слушая, как гудит
ночное молчание в ушах.
Бессонница дала себя знать недели черед две.
Я поехал в трамвае на Самотечную-Садовую, где
проживал в одном из домов, номер которого я сохраню,
конечно, в строжайшей тайне, некий человек, имевший
право по роду своих занятий на ношение оружия.
При каких условиях мы познакомились, неважно.
Войдя в квартиру, я застал моего приятеля лежа-
щим на диване.
Пока он разогревал чай на примусе в кухне, я
открыл левый ящик письменного его стола и выкрал оттуда
браунинг, потом напился чаю и уехал к себе.
Было около девяти часов вечера. Я приехал домой.
Все было как всегда. Из кухни пахло жареной бараниной,
в коридоре стоял вечный, хорошо известный мне туман, в
нем тускло горела под потолком лампочка. Я вошел к се-
бе. Свет брызнул сверху, и тотчас же комната погрузи-
лась в тьму. Перегорела лампочка.
- Все одно к одному, и все совершенно правильно,
- сказал я сурово.
Я зажег керосинку на полу в углу. На листе бума-
ги написал: "Сим сообщаю, что браунинг No (забыл но-
мер), скажем, такой-то, я украл у Парфена Ивановича
(написал фамилию, No дома, улицу, все как полагается)".
Подписался, лег на полу у керосинки. Смертельный ужас
охватил меня. Умирать страшно. Тогда я представил себе
наш коридор, баранину и бабку Пелагею, пожилого и "Па-
роходство", повеселил себя мыслью о том, как с грохотом
будут ломать дверь в мою комнату и т.д.
Я приложил дуло к виску, неверным пальцем наша-
рил собачку. В это же время снизу послышались очень
знакомые мне звуки, сипло заиграл оркестр, и тенор в
граммофоне запел:
Но мне бог возвратит ли все?!
"Батюшки! "Фауст"! - подумал я. - Ну, уж это,
действительно, вовремя. Однако подожду выхода Мефисто-
феля. В последний раз. Больше никогда не услышу".
Оркестр то пропадал под полом, то появлялся, но
тенор кричал все громче:
Проклинаю я жизнь, веру и все науки!
"Сейчас, сейчас, - думал я, - но как быстро он
поет..."
Тенор крикнул отчаянно, затем грохнул оркестр.
Дрожащий палец лег на собачку, и в это мгновение
грохот оглушил меня, сердце куда-то провалилось, мне
показалось, что пламя вылетело из керосинки в потолок,
я уронил револьвер.
Тут грохот повторился. Снизу донесся тяжелый ба-
совый голос:
- Вот и я!
Я повернулся к двери.
В дверь стучали. Властно и повторно. Я сунул ре-
вольвер в карман брюк и слабо крикнул:
- Войдите!
Дверь распахнулась, и я окоченел на полу от ужа-
са. Это был он, вне всяких сомнений. В сумраке в высоте
надо мною оказалось лицо с властным носом и разметанны-
ми бровями. Тени играли, и мне померещилось, что под
квадратным подбородком торчит острие черной бороды. Бе-
рет был заломлен лихо на ухо. Пера, правда, не было.
Короче говоря, передо мною стоял Мефистофель.
Тут я разглядел, что он в пальто и блестящих глубоких
калошах, а под мышкою держит портфель. "Это естествен-
но, - помыслил я, - не может он в ином виде пройти по
Москве в двадцатом веке".
- Рудольфи, - сказал злой дух тенором, а не ба-
сом.
Он, впрочем, мог и не представляться мне. Я его
узнал. У меня в комнате находился один из самых примет-
ных людей в литературном мире того времени, редак-
тор-издатель единственного частного журнала "Родина"
Илья Иванович Рудольфи.
Я поднялся с полу.
- А нельзя ли зажечь лампу? - спросил Рудольфи.
- К сожалению, не могу этого сделать, - отозвал-
ся я, - так как лампочка перегорела, а другой у меня
нет.
Злой дух, принявший личину редактора, проделал
один из своих нехитрых фокусов - вынул из портфеля тут
же электрическую лампочку.
- Вы всегда носите лампочки с собой? - изумился
я.
- Нет, - сурово объяснил дух, - простое совпаде-
ние - я только что был в магазине.
Когда комната осветилась и Рудольфи снял пальто,
я проворно убрал со стола записку с признанием в краже
револьвера, а дух сделал вид, что не заметил этого.
Сели. Помолчали.
- Вы написали роман? - строго осведомился нако-
нец Рудольфи.
- Откуда вы знаете?
- Ликоспастов сказал.
- Видите ли, - заговорил я (Ликоспастов и есть
тот самый пожилой), - действительно, я... но... словом,
это плохой роман.
- Так, - сказал дух и внимательно поглядел на
меня. Тут оказалось, что никакой бороды у него не было.
Тени пошутили.
- Покажите, - властно сказал Рудольфи.
- Ни за что, - отозвался я.
- По-ка-жи-те, - раздельно сказал Рудольфи.
- Его цензура не пропустит...
- Покажите.
- Он, видите ли, написан от руки, а у меня
скверный почерк, буква "о" выходит как простая палочка,
а...
И тут я сам не заметил, как руки мои открыли
ящик, где лежал злополучный роман.
- Я любой почерк разбираю, как печатное, - пояс-
нил Рудольфи, - это профессиональное... - И тетради
оказались у него в руках.
Прошел час. Я сидел у керосинки, подогревая во-
ду, а Рудольфи читал роман. Множество мыслей вертелось
у меня в голове. Во-первых, я думал о Рудольфи. Надо
сказать, что Рудольфи был замечательным редактором и
попасть к нему в журнал считалось приятным и почетным.
Меня должно было радовать то обстоятельство, что редак-
тор появился у меня хотя бы даже и в виде Мефистофеля.
Но, с другой стороны, роман ему мог не понравиться, а
это было бы неприятно... Кроме того, я чувствовал, что
самоубийство, прерванное на самом интересном месте, те-
перь уж не состоится, и следовательно, с завтрашнего же
дня я опять окажусь в пучине бедствий. Кроме того, нуж-
но было предложить чаю, а у меня не было масла. Вообще
в голове была каша, в которую к тому же впутывался и
зря украденный револьвер.
Рудольфи между тем глотал страницу за страницей,
и я тщетно пытался узнать, какое впечатление роман про-
изводит на него. Лицо Рудольфи ровно ничего не выража-
ло.
Когда он сделал антракт, чтобы протереть стекла
очков, я к сказанным уже глупостям прибавил еще одну:
- А что говорил Ликоспастов о моем романе?
- Он говорил, что этот роман никуда не годится,
- холодно ответил Рудольфи и перевернул страницу. ("Вот
какая сволочь Ликоспастов! Вместо того, чтобы поддер-
жать друга и т.д.")
В час ночи мы выпили чаю, а в два Рудольфи дочи-
тал последнюю страницу.
Я заерзал на диване.
- Так, - сказал Рудольфи.
Помолчали.
- Толстому подражаете, - сказал Рудольфи.
Я рассердился.
- Кому именно из Толстых? - спросил я. - Их было
много... Алексею ли Константиновичу, известному писате-
лю, Петру ли Андреевичу, поймавшему за границей цареви-
ча Алексея, нумизмату ли Ивану Ивановичу или Льву Нико-
лаичу?
- Вы где учились?
Тут приходится открыть маленькую тайну. Дело в
том, что я окончил в университете два факультета и
скрывал это.
- Я окончил церковноприходскую школу, - сказал
я, кашлянув.
- Вон как! - сказал Рудольфи, и улыбка тронула
слегка его губы.
Потом он спросил:
- Сколько раз в неделю вы бреетесь?
- Семь раз.
- Извините за нескромность, - продолжал Рудоль-
фи, - а как вы делаете, что у вас такой пробор?
- Бриолином смазываю голову. А позвольте спро-
сить, почему все это...
- Бога ради, - ответил Рудольфи, - я просто так,
- и добавил: - Интересно. Человек окончил приходскую
школу, бреется каждый день и лежит на полу возле керо-
синки. Вы - трудный человек! - Затем он резко изменил
голос и заговорил сурово: - Ваш роман Главлит не про-
пустит, и никто его не напечатает. Его не примут ни в
"Зорях", ни в "Рассвете".
- Я это знаю, - сказал я твердо.
- И тем не менее я этот роман у вас беру, - ска-
зал строго Рудольфи (сердце мое сделало перебой), - и
заплачу вам (тут он назвал чудовищно маленькую сумму,
забыл какую) за лист. Завтра он будет перепечатан на
машинке.
- В нем четыреста страниц! - воскликнул я хрип-
ло.
- Я разниму его на части, - железным голосом го-
ворил Рудольфи, - и двенадцать машинисток в бюро пере-
печатают его завтра к вечеру.
Тут я перестал бунтовать и решил подчиниться Ру-
дольфи.
- Переписка на ваш счет, - продолжал Рудольфи, а
я только кивал головой, как фигурка, - затем: надо бу-
дет вычеркнуть три слова - на странице первой, семьде-
сят первой и триста второй.
Я заглянул в тетради и увидел, что первое слово
было "Апокалипсис", второе - "архангелы" и третье -
"дьявол". Я их покорно вычеркнул; правда, мне хотелось
сказать, что это наивные вычеркивания, но я поглядел на
Рудольфи и замолчал.
- Затем, - продолжал Рудольфи, - вы поедете со
мною в Главлит. Причем я вас покорнейше прошу не произ-
носить там ни одного слова.
Все-таки я обиделся.
- Если вы находите, что я могу сказать что-ни-
будь... - начал я мямлить с достоинством, - то я могу и
дома посидеть...
Рудольфи никакого внимания не обратил на эту по-
пытку возмущения и продолжал:
- Нет, вы не можете дома посидеть, а поедете со
мною.
- Чего же я там буду делать?
- Вы будете сидеть на стуле, - командовал Ру-
дольфи, - и на все, что вам будут говорить, будете от-
вечать вежливой улыбкой...
- Но...
- А разговаривать буду я! - закончил Рудольфи.
Затем он попросил чистый лист бумаги, карандашом
написал на нем что-то, что содержало в себе, как помню,
несколько пунктов, сам это подписал, заставил подписать
и меня, затем вынул из кармана две хрустящих денежных
бумажки, тетради мои положил в портфель, и его не стало
в комнате.
Я не спал всю ночь, ходил по комнате, смотрел
бумажки на свет, пил холодный чай и представлял себе
прилавки книжных магазинов. Множество народу входило в
магазин, спрашивало книжку журнала. В домах сидели под
лампами люди, читали книжку, некоторые вслух.
Боже мой! Как это глупо, как это глупо! Но я был
тогда сравнительно молод, не следует смеяться надо
мною.
Украсть не трудно. На место положить - вот в чем
штука. Имея в кармане браунинг в кобуре, я приехал к
моему другу.
Сердце мое екнуло, когда еще сквозь дверь я ус-
лыхал его крики:
- Мамаша! А еще кто?..
Глухо слышался голос старушки, его матери:
- Водопроводчик...
- Что случилось? - спросил я, снимая пальто.
Друг оглянулся и шепнул:
- Револьвер сперли сегодня... Вот гады...
- Ай-яй-яй, - сказал я.
Старушка-мамаша носилась по всей маленькой квар-
тире, ползала по полу в коридоре, заглядывала в ка-
кие-то корзины.
- Мамаша! Это глупо! Перестаньте по полу ело-
зить!
- Сегодня? - спросил я радостно. (Он ошибся, ре-
вольвер пропал вчера, но ему почему-то казалось, что он
его вчера ночью еще видел в столе.)
- А кто у вас был?
- Водопроводчик , - кричал мой друг.
- Парфеша! Не входил он в кабинет, - робко гово-
рила мамаша, - прямо к крану прошел...
- Ах, мамаша! Ах, мамаша!
- Больше никого не было? А вчера кто был?
- И вчера никого не было! Только вы заходили, и
больше никого.
И друг мой вдруг выпучил на меня глаза.
- Позвольте, - сказал я с достоинством.
- Ах! И до чего же вы обидчивые, эти интеллиген-
ты! - вскричал друг. - Не думаю же я, что это вы спер-
ли.
И тут же понесся смотреть, к какому крану прохо-
дил водопроводчик. При этом мамаша изображала водопро-
водчика и даже подражала его интонациям.
- Вот так вошел, - говорила старушка, - сказал
"здравствуйте"... шапку повесил - и пошел...
- Куда пошел?..
Старушка пошла, подражая водопроводчику, в кух-
ню, друг мой устремился за нею, я сделал одно ложное
движение, якобы за ними, тотчас свернул в кабинет, по-
ложил браунинг не в левый, а в правый ящик стола и отп-
равился в кухню.
- Где вы его держите? - спрашивал я участливо в
кабинете.
Друг открыл левый ящик и показал пустое место.
- Не понимаю, - сказал я, пожимая плечами, -
действительно, загадочная история, - да, ясно, что ук-
рали.
Мой друг окончательно расстроился.
- А все-таки я думаю, что его не украли, - ска-
зал я через некоторое время, - ведь если никого не бы-
ло, кто же может его украсть?
Друг сорвался с места и осмотрел карманы в ста-
рой шинели в передней. Там ничего не нашлось.
- По-видимому, украли, - сказал я задумчиво, -
придется в милицию заявлять.
Друг что-то простонал.
- Куда-нибудь в другое место вы не могли его за-
сунуть?
- Я его всегда кладу в одно и то же место! -
нервничая, воскликнул мой приятель и в доказательство
открыл средний ящик стола. Потом что-то пошептал губа-
ми, открыл левый и даже руку в него засунул, потом под
ним нижний, а затем уже с проклятием открыл правый.
- Вот штука! - хрипел он, глядя на меня. - Вот
штука... Мамаша! Нашелся!
Он был необыкновенно счастлив в этот день и ос-
тавил меня обедать.
Ликвидировав висевший на моей совести вопрос с
револьвером, я сделал шаг, который можно назвать риско-
ванным, - бросил службу в "Вестнике пароходства".
Я переходил в другой мир, бывал у Рудольфи и
стал встречать писателей, из которых некоторые имели
уже крупную известность. Но все это теперь как-то смы-
лось в моей памяти, не оставив ничего, кроме скуки, в
ней, все это я позабыл. И лишь не могу забыть одной ве-
щи: это знакомства моего с издателем Рудольфи - Макаром
Рвацким.